Второй шанс для Лекаря. Том 5 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 46

Гришка вбежал с двумя вёдрами, и первое я велел ему лить в топку, а второе поставить и не трогать.

— Всё? — спросил он, тяжело дыша.

— Всё.

Я оглядел кабинет. Опалённое сукно на полу. Мокрая чёрная каша в топке, в которой уже нельзя было разобрать, где мои столбцы, где тетрадь с алебастром, а где бумаги общества, что я недавно отдавал барону. Опрокинутая чернильница. И Капитон под коленом Сергея, который держал его как преступника и не выказывал ни малейшего намерения отпускать.

А в дверях стоял барон.

В халате, со свечой, с саблей в другой руке, которую он, как я догадывался, снял со стены по дороге. За его спиной толпилась вся дворня, и над плечом у него белело лицо Дарьи Гавриловны.

Пётр Кузьмич осмотрел кабинет. Печь. Сукно. Сына на полу с человеком под коленом. Меня у окна.

— Михайло, — сказал он очень тихо, и я предпочёл бы, чтоб он кричал. — В моём доме. Ночью. Пожар, драка, мой сын на полу. Мне ни слова не сказали… Да что тут у вас творится⁈

Дворню он выгнал одним движением руки, и я вздохнул свободнее. Дарья Гавриловна осталась, и он не стал с ней спорить. Она глядела на Капитона так, как, по моему разумению, смотрят на вещь, которая двадцать лет стояла в углу и вдруг оказалась чужой.

Объясняться я стал сразу, потому что откладывать такие разговоры до утра значит проиграть их.

— Не сказали мы вам, Пётр Кузьмич. Это правда. — Я шагнул от окна и встал так, чтобы он видел меня, а не дым. — А теперь послушайте, почему. Этот человек, — я кивнул на Капитона, — подменил вам склянку с наперстянкой. Он вас травил. И приходил в кабинет снова, чтобы подложить в бумаги улику. Я знал это со вчерашнего вечера наверняка и хотел взять его с делом в руках, потому что без дела в руках он бы отперся, а вы бы держали в доме лазутчика ещё год.

— И потому не сказал мне.

— Потому не сказал. — Я выдержал его взгляд. — Вы после отравления встали на ноги три недели тому назад. Я слушаю ваше сердце всякий вечер и знаю ему цену. Ежели бы я сказал вам вчера, что ваш истопник вас травил, вы пошли бы к нему нынче же, сами, с этой вот саблей. И я не знаю, кого бы из вас двоих мне пришлось спасать. Я вас щадил, Пётр Кузьмич. Щадить и обманывать не одно и то же, и разница между ними вот. — Я показал на пол. — Он лежит. Вы стоите.

В кабинете стало тихо. Только Капитон сипел под коленом у Сергея, и с улицы тянуло на меня сыростью.

Барон долго смотрел на меня. Потом на сына. Потом на связанного человека, у которого половина лица была красной и уже пошла пузырями.

— Так это он мне склянку… — проговорил барон, и договаривать не стал. Голос у него сел, и я шагнул к нему прежде, чем понял, что делаю, потому что цвет его лица мне не понравился. Он отмахнулся. — Не лезь. Стою. Всё хорошо! — затем перевёл взгляд на сына. — Сергей. Ты знал?

— Знал с вечера, отец. Михайло позвал меня к двери. — Сергей не поднял головы. — Я бы и без него пошёл, ежели бы знал раньше.

— Ты бы и без него пошёл, — повторил барон. И вдруг опустил саблю остриём в пол и опёрся на неё, как на палку. — Дарья Гавриловна. Велите принести мне вина. И ему, — он мотнул головой в мою сторону, — тоже. А этого… — Он поглядел на Капитона так, что тот перестал сипеть. — Этого в чулан под замок, при свече, чтоб не удавился до утра. Утром разберём.

— Ему лицо надо перевязать, — сказал я. — Сейчас, покуда не поздно.

— Лицо?.. — Барон уставился на меня с изумлением. — Ты его лечить собрался?

— Я лекарь, Пётр Кузьмич. Я перевязываю того, кто обжёгся. А кто он, разберём после, вы верно сказали.

Барон покачал головой, и я не понял, было это осуждение или что-то другое.

— Иди перевязывай, — проговорил он. — Стратег.

Лицо Капитону я перевязал ночью, в чулане, при свече и при Сергее, и это была самая странная перевязка за всю мою здешнюю практику.

Ожог был неглубокий, зато широкий, на полщеки и лоб. Я промыл его холодной водой, долго, покуда Капитон не перестал дёргаться, и наложил чистый холст. Матрёна, присланная с водой, предлагала гусиное сало, как здесь принято, и я отказался так резко, что она обиделась. Сала на ожог не класть, это я знал твёрдо, и объяснять почему было некому и некогда.

Капитон за всю перевязку не сказал ни слова. Только глядел на меня одним глазом из-под холста — так, как смотрят на человека, которого не понимают.

Утром кабинет проветрили, и допрос начался.

Барон сидел в своём кресле, в сюртуке, при полном сознании своих прав хозяина. Сергей стоял у двери. Капитона усадили на табурет посреди комнаты, с перевязанной головой и связанными руками, и я сел напротив, так, как сажусь перед больным, которому предстоит говорить о неприятном.

Вести допрос барон уступил мне. Не сразу и не молча, но уступил.

— Капитон, — начал я. — Долото твоё у нас. Серебро твоё тоже. Склянка, которую ты нёс в мои бумаги, у нас, и лист при ней. Отпираться тебе нечем и незачем. Я не спрашиваю тебя, что ты делал. Это я знаю. Я спрашиваю, кто велел. Отвечай, и давай по порядку, с самого начала.

Капитон молчал.

Не хочет признаваться. Что ж, ладно, на этом я не закончу.

— Ты пойми одно, — продолжал я спокойно. — Тебе платили серебром за то, чтобы ты остался в тени и молчал. Ты в тени уже не стоишь. Молчать тебе платить никто больше не станет. А вот те, кто платил, теперь очень захотят, чтобы ты молчал даром и навсегда. Подумай, кому ты нынче нужнее живой. Им или нам.

Это он понял. Я видел, как что-то изменилось в его перевязанном лице.

— Человек подошёл, — сказал он глухо. — Зимой ещё. У кабака, что на углу. Сказал, что знает, сколько мне платят, и знает, что у меня баба в деревне хворает и деньги нужны.

— Какой человек?

— В сером кафтане. Сухой такой. Лет пятьдесят. Говорит чисто, как приказчик из хорошей лавки. Имени не сказывал, и я не спрашивал.

— Что велел?

— Сперва ничего. Глядеть велел. Кто к барону ходит, о чём говорят за столом, куда вы, барин, ездите и когда. Платил по полтине за раз. — Капитон сглотнул. — Потом велел про шкаф. Где склянка стоит, как заперто. Я сказал. Он через неделю принёс другую склянку и велел подменить.

— Ты знал, что в ней?

— Он сказал, что барин полечится и встанет. — Капитон поглядел на барона и опустил глаз. — Полечится, говорит, и встанет. Я и подумал, что оно так. Я в снадобьях не разумею.

Барон в кресле пошевелился, и Сергей у двери сделал шаг, и я поднял руку, останавливая обоих.

— Дальше.

— Дальше велел шкаф ломать, чтобы на замок подумали. Я сломал. А после, как барин встал, серый сказал, что дело не вышло, и дал мне склянку с бумагой. Велел положить к бумагам лекаря, к тем, что барон у себя держит, и лежать ей там до его слова.

— До какого слова?

— Не знаю. Сказал, придёт срок, он скажет. Сказал ещё… — Капитон помолчал. — Что лекарь скоро в большие люди пойдёт, и надо, чтоб у больших людей нашлось на него что-нибудь.

Я поглядел на барона, и он ответил мне тем же взглядом. Оба мы подумали об одном и том же, и слово «Павловск» никому из нас произносить не понадобилось.

— Когда встречаетесь? — спросил я.

— В воскресенье, после обедни. В трактире у Сенной, где извозчики. Он всегда там сидит, у окна, и я подхожу первый.

Дальше спрашивать мне было нечего. Всё, что знал этот человек, он выложил, и знал он немного, потому что таких людей и берут за то, что они знают немного.

Капитона увели, и мы остались втроём.

— В полицию, — сказал барон. — Нынче же.

— Пётр Кузьмич, дайте мне подумать вслух, а после решайте, дом ваш. — Я встал. — Полиция возьмёт истопника и запишет истопника. Серого она не возьмёт, потому что он не придёт туда, где полиция. А серый это единственная нитка к тем, кто платит. Оборвём её нынче, второй такой не будет.

— И что ты предлагаешь?

— Воскресенье. Трактир у Сенной. Серый сидит у окна и ждёт своего человека. Пусть человек придёт. Только не Капитон, а тот, кто сумеет разглядеть серого, запомнить и проводить до дома. Антон Николаевич Ртищев отставной офицер, и лицом его в трактире не знает никто.