Второй шанс для Лекаря. Том 5 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 45

Не громом. Руками.

— Тогда вот что, — сказал я. — Готовь глаз к осени. Я тебе его сделаю целым, и это будет моя часть. А твоя часть будет там. И чтобы ни одного человека у избы не оставил.

— Ни одного, — ответил Сергей и надел очки.

Долото Гришка принёс мне через три дня вечером, завёрнутое в тряпку.

Он положил свёрток на стол и развернул молча. Долото было узкое, столярное, с деревянной ручкой, тёмной от ладони. На жале у самого края шли две свежие зазубрины.

— Не тронул, барин, как вы велели. Да он его перепрятывать начал, я и побоялся, что унесёт. За поленницей в дровяном сарае нашёл, — сказал Гришка. — В самом низу, где дрова прошлогодние, их до зимы никто не трогает. И вот ещё.

Он вынул из-за пазухи вторую тряпицу, поменьше, и высыпал передо мной серебро. Рублей десять, целковыми и полтинами.

— А это откуда? — спросил я.

— Там же лежало. Истопник, барин, столько серебром в руках не держал отроду. Я у Матрёны спросил, сколько ему платят. Он это за полгода не выслужит.

Правильно сделал. Приказ мой был про человека, а не про железо.

Я взял долото и подошёл к шкафу, где хранилась наперстянка.

Щепки от дверцы шкафа лежали у меня в ящике с той самой ночи, когда я нашёл шкаф взломанным. Я собрал их тогда не думая, по привычке лекаря не выбрасывать ничего, что может пригодиться. Три щепки и кусок замочной петли с царапиной.

Царапина на петле легла на зазубрины жала, как ключ ложится в замок.

Всё. Гадать больше было нечего.

— Он, — сказал я. — Капитон.

Гришка выдохнул, и мне было слышно, что воздух этот он держал три дня.

— Брать, барин?

— Брать. Только не за руку с долотом — оно уже у нас, а за руку с делом, — я сел и стал думать вслух, потому что Гришке надо было понимать, что мы делаем. — Гляди сюда. Печи в июне не топят. Истопнику в кабинете делать нечего. А он туда ходит, ты сам сказал, третьего дня ходил и вчера. Стало быть, у него в кабинете ещё осталось дело, и дело это не наше, а хозяйское. Тех, кто платит серебром.

— Какое дело?

— Не знаю. Но хочу знать. Оттого брать будем в кабинете ночью, когда он придёт за своим делом. Возьмём с делом в руках, и тогда он у нас не отопрётся ни от долота, ни от серебра, ни от того, кто ему это серебро дал.

Дальше оставалось одно, и я пошёл к Сергею.

Он сидел у себя с книгой, очки лежали рядом, при свечах, как ему было дозволено, и по тому, как быстро он поднял голову, я понял, что вид у меня был соответствующий.

— Мне нужен человек с холодной головой и крепкими руками, — сказал я. — Нынче ночью, в доме твоего отца, у дверей кабинета. Никого не убивать, никого не ранить. Стоять и не выпустить.

Сергей закрыл книгу.

— Кого?

— Скажу на месте. Сейчас скажу одно. Это тот, кто травил барона.

Сергей поднялся так, что стул отъехал к стене.

— Веди.

После мы оказались в кабинете Петра Кузьмича.

Мы с Гришкой сидели в тёмном углу за шкафом, тем самым, с починенной дверцей, и ждали. Сергей стоял за дверью в коридоре, я не слышал его и не видел, и это было хорошо, потому что и тот, кого мы ждали, не услышит тоже.

Часы в столовой пробили час. Потом два.

Гришка рядом дышал ртом, стараясь потише, и всё равно я слышал каждый его вдох. Один раз он тронул меня за рукав и шепнул, что ноги затекли, и я шепнул ему в ответ, что у больных на столе ноги затекают сильнее, и он замолчал, кажется, обидевшись.

Я думал о том, что делаю. Ловлю человека в доме, который мне не принадлежит, руками сына хозяина и его слуги, а самому хозяину не сказал ни слова. Барона я щадил, сердце его я слышал каждый вечер и знал ему цену. Но щадить и обманывать — разное, и утром мне предстояло объяснять разницу.

А ещё я думал о Сергее за дверью. Первое его дело в этом доме после войны, и дело поганое, домашнее, славы в нём ни на грош. Он взялся за него, не спросив ни о чём, и я отметил себе, что человек этот стал совсем другим за одну зиму.

Дверь отворилась тихо.

Капитон вошёл со свечой, прикрывая её ладонью, и я впервые за все эти месяцы разглядел его как следует. Мужик лет сорока пяти, невысокий, с покатыми плечами, с лицом настолько обыкновенным, что взгляд с него соскальзывал.

Мимо печи он прошёл, не взглянув.

Шёл он к столу барона. Как раз туда, где я недавно положил бумаги Петру Кузьмичу. Всю информацию о нашем с ним общем деле. И я почувствовал, как рядом со мной напрягся Гришка.

Капитон поставил свечу и, стоя ко мне вполоборота, полез за пазуху. Вынул склянку, маленькую, тёмного стекла, и сложенный вчетверо лист.

И тут я понял всё разом, до последней подлости.

Травить и красть тут никто не собирался. Склянку несли подложить. В моих бумагах должна была найтись склянка с эфиром, а при ней лист с мерой и с записью, кого и когда усыпляли, писанный, надо думать, почерком, похожим на мой. И найтись она должна была в назначенный час, когда прикажут. Накануне Павловска. Или в Павловске, ежели там кто-то нашепчет, что лекарь Салтыков усыпляет людей неведомыми составами и держит записи в чужом кабинете.

Управа неведомых составов не жалует, и Виллие велел мне молчать до времени. А тут бумага, которую я показывал барону. От такого я не отбрехаюсь уж точно.

Капитон выдвинул ящик стола, свеча стояла у самой склянки. Ждать дальше я не мог. Пары эфира вспыхивают от огня через пол аршина, и перед работой с Тарасом я выносил из комнаты все свечи до единой. А тут открытый огонь был в вершке от пробки.

Я ступил из тени.

— Свечу убери, Капитон. Немедля.

Он обернулся так резко, что свеча качнулась. Лицо его, впервые за все месяцы, перестало быть неприметным, и я прочёл на нём всё сразу, и страх, и понимание, и ту особую злобу загнанного человека, которая опаснее любой другой.

Капитон поглядел на меня. На Гришку, выступившего сбоку. На дверь, за которой стоял Сергей.

— Не подходи, барин, — сказал он тихо, и голос у него оказался неожиданно высоким. — Не подходи, слышь.

— Никто к тебе не подойдёт. Поставь склянку и сядь. Разговор у нас будет долгий, и лучше тебе начать его первым, покуда я добрый.

К двери Капитон не побежал.

Склянку он выронил, и она откатилась под стол, к самой ножке. Это я отметил первым, и это была единственная хорошая новость. Затем схватил свечу и метнулся к печи. Рванул дверцу топки, швырнул в чёрное нутро свой лист, а следом сгрёб со стола всё, что лежало под рукой: мои листы, мои столбцы, тетрадь с алебастром — и сунул туда же, ткнул в бумагу свечой.

Сухая бумага в холодной печи вспыхнула сразу, всем ворохом.

И вспыхнула сильнее, чем он сам мог себе представить.

Печь в июне стоит с закрытой вьюшкой. Тяги в ней нет никакой.

Я понял это на долю секунды раньше, чем Капитон, и оттого сразу же отступил, а он этого сделать не успел. Огонь, которому некуда было уйти в трубу, вырвался из топки в комнату, разом, с гулом, и вместе с ним в кабинет ударил дым. Капитон отшатнулся с воплем, закрыв лицо руками, и свеча выпала у него из пальцев.

— Сергей! — крикнул я.

Дверь распахнулась. Сергей влетел в кабинет, не спрашивая меня ни о чём, увидал горящую печь и человека у неё и сделал то, что обещал. Коротко и ловко, крови я не увидел. Капитон даже не понял, откуда взялся пол, на котором он вдруг оказался лицом вниз с заломленной за спину рукой.

— Гришка, воды! Всё, что найдёшь!

Гришка уже гремел в коридоре.

Я сорвал со стола зелёное сукно, скинув с него подсвечник и чернильницу, и ударил им по огню в топке, сбивая пламя. Бумага горит быстро и гаснет быстро, ежели ей не давать воздуху. Я бил сукном, покуда из топки не пошёл вместо пламени густой белый дым, и потом ещё, для верности.

Дым стоял в кабинете такой густой, что резало глаза. Я распахнул окно, и ночной воздух пошёл внутрь, а дым наружу, тяжело, неохотно.