Второй шанс для Лекаря. Том 5 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 22

— Оттого тебе и достанется самое дорогое, Алексей Степаныч. Люди. Учить младших тому, чему я выучил тебя. С котлов и с рук начнёшь.

Оставался Ртищев, который держался у дверей посторонним на чужом празднике, и только палка его выстукивала по полу нетерпеливую дробь.

— Антон Николаевич. Помните, я говорил, что дозрею? — спросил я.

— Помню.

— Дозрел. Двор, ключи, замки, наём работников, караул и порядок. Распорядителем сюда нужен человек, который умеет отдать приказ и спросить исполнение. Во всём этом собрании таков один вы.

Ртищев выпрямился, насколько пускала нога.

— Штат какой? — спросил он деловито, и по этому вопросу я понял, что попал.

— Штат наберёте сами. С Миронычем, он всякого мастерового в слободе знает наперечёт.

Мироныч у печи поперхнулся и уронил шапку.

— Печь, кстати, дурная, — объявил он, поднявши. — Кто клал, тому руки оборвать. Тяга боком идёт, вся ихняя отрава оттого по двору и стелилась. Перекладывать.

— Пиши в счёт, — отозвался Штосс, не поднимая головы от тетради.

— А караул я возьму из своих, — вставил Ртищев. — Отставные, с увечьем, кому податься некуда. Служить умеют, пить при деле не станут, а жалованьем их не разбалуешь. Двоих знаю тут же, в слободе.

Шамшев со Штоссом тем временем сцепились у меня на глазах об окне в сарае. Порфирий Данилыч требовал растесать в сажень, ради света. Иван Георгиевич возражал, что сажень окна это сажень стекла, и называл цену. Сошлись на половине, и оба остались недовольны, стало быть, сошлись честно.

Потом мы сели считать капитал, и на этом веселье кончилось.

Лемке разорён из-за происков Функа, у Шамшева всё вложено в сталь и в заказы, у меня жалованье. По всему выходило, что купить-то двор мы купим, а вот жить ему первые месяцы будет не с чего.

— Стало быть, нужен доход, — подвёл Штосс. — Скорый и верный. Откуда взять?

— Оттуда, откуда нас били, — ответил я.

Все обернулись в мою сторону.

— Кора. По городу и по госпиталям ходит труха вполсилы, и отличить её от доброй коры не умеет ни купец, что её покупает, ни казна, что за неё платит, ни лекарь, что её отвешивает. А я умею, огнём и кислой водой, в четверть часа и при свидетелях.

— И что же, — медленно проговорил Лемке, — вы станете… проверять?

— Мы станем. За плату, для всякого, кто попросит. Купцу перед закупкой, аптекарю перед продажей, а больнице перед казённым подрядом. Проба и бумага с печатью общества. — Я обвёл их глазами. — Человек, умеющий отличить товар от трухи, нужен всем, господа. Даже тем, кто самой трухой и торгует. Им, пожалуй, в особенности, чтобы знать, где нас обходить.

Штосс первым понял всё до дна и усмехнулся своей редкой усмешкой.

— Стало быть, всякая проба ещё и ложится к нам в ведомость. Кто носил, что носил, какова была кора… Через год мы будем знать про хинную торговлю этого города больше таможни.

— Через полгода, Иван Георгиевич.

Под конец заспорили об имени, и спор этот был лучшим за день.

— «Механико-лекарское заведение», — отчеканил Шамшев и сам залюбовался.

— Это вывеска или приговор? — усомнился Ртищев. — Надобно со словом «служба». Служба, она и есть служба.

— Латынью бы, — вздохнул Лемке. — Прилично и учёно. «Салюс», к примеру, сиречь здравие…

— Чего-чего? — переспросил Мироныч.

— Вот вам и ответ, Адам Васильевич, — сказал я. — Имя должно выговариваться у весов и на пристани.

Плетнёв молчал, но написал что-то в своей тетради и покраснел, а показать отказался наотрез.

— Имя подождёт, — решил я, когда все уже охрипли от споров. — Дадим его в день, когда двор заработает и заплатит первый счёт. Вот тогда и окрестим.

— Переторжки через две недели, — напомнил на прощание Порфирий Саввич и стал вязать бумаги. — Деньги извольте собрать к сроку. Наличными. Казна векселей от частных лиц не жалует.

— Соберём, — сказал я, и шесть голосов вразнобой подтвердили, что соберём.

На том и разъехались. А я, затворяя ворота, оглянулся на чёрный сарай и подумал, что из всех моих операций эта, пожалуй, самая странная. Мы брали гнилое место и собирались его вылечить.

Назавтра в Мариинской я сделал то, что откладывал целый месяц, и отдал Никитину приёмный день, весь, от первого больного до последнего.

— А вы? — Никитин поглядел на меня с подозрением.

— А я посижу в углу. Молча.

— Совсем молча? — не поверил он.

— Совсем. Покуда ты не начнёшь кого-нибудь убивать. Мы такое уже практиковали ранее. Считай, что сие — твой экзамен. После будешь уже всегда без моей помощи.

Легко мне было такое пообещать. Вот только на деле сидеть молча оказалось тяжелее, чем стоять у стола с ножом.

Никитин вёл приём, и первый час я считал его ошибки, вцепившись в собственные колени. Говорил он быстро, и больные за ним не поспевали. Писать принимался прежде, чем дослушает. С дедом-подагриком взял тон строже нужного, и дед замкнулся.

А потом дело пошло. Никитин сбавил ход, стал переспрашивать и начал глядеть на руки больных прежде языка, а это уже жест моей выучки. К полудню я поймал себя на том, что уже четверть часа не считаю ошибок. Я просто слушал, как работает лекарь.

Больные шли своим чередом, грыжа, застарелый кашель да рассечённая бровь с рынка.

А после привели прачку, и на ней я едва не выдал себя, потому что подался вперёд на своём стуле.

Баба лет сорока, красная от смущения, положила на стол перед Никитиным обе руки ладонями кверху и молчала. Говорить тут было нечего.

Кисти у неё были опухшие и багровые, кожа глянцевая, натянутая. По сгибам пальцев и поперёк ладоней шли трещины, глубокие, с подсохшей сукровицей по краям, а на тыле одной кисти набух свежий нарыв.

— Сил уж нет, батюшка, — выговорила она наконец. — Жжёт и зудит, ночами вою в подушку. Мазала руки салом, мазала свечным воском, бабка наговаривала. А оно всё хуже.

— Давно ли?

— Дык… вторую зиму. Летом отпускает малость, а с холодов беда.

Мой ученик щупал её ладони, поворачивал к свету и хмурился, а я ждал, вцепившись в колени, потому что от следующего его вопроса зависело, чему я выучил этого мальчишку за полгода.

— Работаете чем? — спросил он.

Я перевёл дух.

— Прачка я. При доме, на Гороховой. Бельё стираю, с чего же ещё.

— Щёлок сами варите?

— Сама. Из золы. Кто ж мне сварит.

— Крепкий?

— А как же. — Она даже удивилась. — Слабым разве отстираешь.

Тут Никитин выпрямился и поглядел на прачку уже иначе. Я видел, как у него сходятся концы, и мне захотелось встать и пожать ему руку. Молодчина, сам до всего догадался!

Я это уже понял.

— Стало быть, вот что, — сказал он. — Хвори у тебя нет. Есть щёлок. Он щиплет и ест кожу, оттого руки твои который год и не заживают. Дважды в день, по восемь часов, в едкой воде, а зимой ещё и мороз сверху. Никакая кожа того не выдержит.

— Так что ж мне, стирать бросить? — Прачка сгребла руки со стола. — Мне детей кормить нечем будет.

Вот на этом месте Никитин и застрял. Он знал причину и не знал, что с нею делать. Бросить работу прачке нельзя, а лечить, покуда она стирает, бесполезно.

— Дозволь я, Алексей Степаныч, — сказал я и подошёл. — Тут не лечение нужно, тут порядок нужно завести.

Порядок я ей расписал простой, и он был из моего века, где такое зовут защитой рук на вредной работе.

Перед стиркой руки густо смазывать салом, и не жалеть его, потому что сало не даст щёлоку сесть на кожу. После всякой стирки полоскать руки в тёплой воде с уксусом, слабым, чтобы едва кисло было на язык, и вот это я велел ей запомнить накрепко. Щёлок едкий, и уксус его гасит, потому руки после уксуса и перестанут гореть. Ополоснуть, вытереть насухо, снова смазать салом.

— Нарыв тебе нынче вскроем, тут дела на минуту. А трещины будешь мазать вот этой мазью, я пропишу, и на ночь надевать холщовые рукавицы, чтобы мазь не стиралась о постель.

— Уксусом… — Прачка глядела на меня с сомнением. — Барин, да рази ж уксус от такого помогает?