Второй шанс для Лекаря. Том 5 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 21

— Оттого, что лечить это служба, а барыш это торговля! — рявкнул барон. — Служи хоть до ста лет, честь при тебе. А возьми с товарищества хоть рубль доли, и ты лавочник. И невеста тебе тогда из лавочниц, и дети твои…

— Пётр Кузьмич, вы понимаете, что мышление ваше ограничено? — осмелился я. — Ценю ваши советы. То разве ж не может дворянин менять столицу и империю в целом к лучшему?

— Ты князя Вяльцева помнишь? — Барон проигнорировал сказанное мной, а затем ткнул в мою сторону чубуком. — Не помнишь, молод. А я помню. Умница был, в откупа вошёл, винные. Разбогател втрое. И что? Дочерей замуж выдавал за кого попало, в приличный дом его пускали с чёрного хода. Умер богатым лавочником, Михайло. Хочешь так?

— Не хочу.

— То-то.

Он задохнулся и сел, а я молчал, потому что сказать мне ему было больше нечего. Я понимал, почему этот человек так мыслит.

Кричал он ведь вовсе не чинов ради. Он боялся за меня, по-отцовски, и страх этот был знающий. В его мире всё от века стояло по своим полкам, дворянин на одной, купец на другой, и переставлять эти полки не дозволялось никому.

— Ну, чего молчишь, — буркнул барон, отдышавшись. — Обиделся?

— Думаю я, барон, — ответил я честно. — Вы правы в том, что света мне не одолеть. Стало быть, надо строить так, чтобы свет сам был доволен. Подскажите как. Вы эту механику знаете лучше меня.

Тут он поглядел на меня по-новому, хмыкнул и долго тёр колено, собираясь с мыслями.

— Подсказать… — проговорил он. — А что. Пожалуй, и подскажу. Торговое пусть держат твои Лемке с Шамшевым, им по чину и по гильдии. Ты в это товарищество не входи ни долей, ни подписью. Ни рублём, слышишь?

— Слышу. А я тогда где?

— А над этим поставь другое. — Барон поднял палец. — Общество. Учёное, попечительное, для призрения болящих и распространения наук. С уставом, с патроном из людей с весом, с публичными заседаниями. Под обществом хоть завод строй, всё будет благородно, потому что свет в суть не глядит никогда. Он глядит на вывеску.

Я слушал его и внутренне усмехался, потому что знал наперёд, как оно будет. Пройдёт двести лет, а механика эта не сдвинется ни на волос.

— Патрона где взять, Пётр Кузьмич?

— Где… — Барон засопел, выпрямился в кресле и одёрнул халат, как мундир. — Здесь взять. Перед тобой сидит. Имя моё старое, вес есть, терять мне нечего. Записывай первым.

Я молча поклонился ему, и он махнул рукой, чтоб не смел.

— Место-то присмотрел под свою вавилонскую башню?

— Присмотрел. — Я выдержал паузу. — Двор за Рогаткой.

Барон поглядел на меня и моргнул.

— Это который…

— Тот самый, где они гнали отраву в моём кубе. Забор, каменный сарай, печь, место под склад найдётся. А главное, строения там стоят на чужой земле, у мещанина при бане, оттого с торгов их никто не взял и уже не возьмёт. Отдадут за бесценок.

С секунду в кабинете было тихо, а потом барон захохотал, до слёз, до кашля, колотя ладонью по подлокотнику.

— Логово ихнее!.. — стонал он. — Купить у казны ихнее же логово!.. Ох, Михайло… Ох, не зря я тебя… Всё, всё. Быть по сему. Патрон одобряет.

Уходя, я столкнулся в передней с Настей.

Она меня ждала, это было видно сразу, и держала перед собой стопку листов, прижимая её к груди на манер щита.

— Михайло Алексеевич. Поглядите. Только не смейтесь.

На верхнем листе углём и красной краской была нарисована рука, простая и крупная. Она наматывала бинт на другую руку, витки шли помеченные цифрами, первый, второй, третий, а рядом отдельно был нарисован неверный ход и перечёркнут крестом.

Дальше у неё шла перевязка ноги, за нею наука, как поднимать больного и как поить лежачего, и везде я находил тот же порядок, рисунок с цифрами да крест на неверном.

— Сиделки ваши грамоты не знают, — сказала Настя быстро, глядя мне в подбородок. — Им читают листы вслух, а они к вечеру забывают. А картинку забыть нельзя. Я подумала… я подумала, ежели повесить над каждой койкой…

Я перебирал листы молча, и от этого молчания она сбилась.

— Глупость? — спросила девушка.

— Настасья Петровна, — я аккуратно выровнял стопку. — Даже в лучших домах Европы до такого не додумался никто. Я попрошу, чтобы их повесили нынче же. И мне надобно ещё восемь листов, про котлы и про метки на тазах. Возьмётесь?

— Возьмусь. — Она прижала листы обратно к груди. — А про котлы мне расскажут? Я порядка не знаю, нарисую неверно.

— Расскажу сам, лично. На этот счёт не беспокойтесь.

Она подняла на меня глаза, и в них было столько, что я счёл за благо откланяться раньше, чем досмотрю.

За Рогатку мы съезжались к полудню, по раскисшей апрельской дороге, и двор был таким, каким дурному месту и положено. Я, впрочем, другого и не ждал.

Забор в полтора роста, за ним каменный сарай с чёрными потёками, стылая печь и ржавый змеевик. У корыт с зелёным ободом по краю я первым делом велел никому не трогать их голыми руками. Здесь травили город, и двор об этом помнил.

Мироныч дошёл со мною до ворот и встал.

— Я тут постою, барин. При господах не положено.

— Мироныч. — Я вернулся к нему. — Ты в этом дворе понимаешь больше половины господ. Без тебя печь не переложить и котлы не поставить. Иди, или я тебя внесу.

Он улыбнулся, снял шапку и пошёл, держась на шаг позади.

У ворот Ртищев с Лемке знакомились, и на это стоило поглядеть.

— Ртищев. Поручик. В отставке с недавних пор.

— Лемке. Аптекарь, — Адам Васильевич пожал руку и поглядел снизу вверх. — Это не вы ли тот герой, который Сергея Петровича на себе…

— Не я его, он меня, — отрезал Ртищев.

— Ах да. Виноват, перепутал, — кротко сказал Лемке, и я увидел, что они поладят.

Ртищев с недавних пор живёт при доме Бутурлиных, но мы его, разумеется, уже несколько раз возили к матери. Она уже знает, что он жив и хотя бы частично здоров. Однако отпускать его к ней пока что не стали.

Решили оставить его под моим наблюдением. Временно. Так сподручнее.

А внутри тем временем уже спорили.

Шамшев мерил шагами каменный сарай и диктовал сам себе, где встанет горн, а где верстаки. Штосс ходил за ним следом с тетрадью и требовал прежде мечтаний счёта, почём обойдётся окно и кто заплатит за стекло. Плетнёв пристроился в углу и молча писал, Никитин простукивал печь, а Ртищев, опираясь на палку, успел проверить замок на воротах и объявить его дрянью.

Порфирий Саввич, стряпчий, тот самый, что вёл всю опись по этому двору, разложил бумаги на подоконнике и ждал тишины, поглядывая на меня поверх очков. Дождавшись, начал медленно, с расстановкой, по своему обыкновению.

— Строения сии, господа, с публичных торгов не проданы. Желающих не сыскалось. Причины две. Земля под ними чужая, мещанская, и слава у места дурная.

— Слава нас не пугает, — сказал я. — Что по деньгам?

— По деньгам назначены переторжки. — Он поглядел поверх очков. — И ежели на переторжках явится один покупатель с наличными, то уйдёт всё… — он пожевал губами, — … за цену дров, из коих сарай сложен. Землю же у мещанина брать в наём, рублей за тридцать в год, и мещанин будет счастлив.

— Берём, — сказал Шамшев.

— Считаем, — сказал Штосс.

Сказали они это разом, в один голос, и оба насупились, так что разводить их мне пришлось старым способом, каждому дав своё.

— Иван Георгиевич, счёт за вами, до копейки. Порфирий Данилыч, обмер за вами, до вершка. Столкнётесь, спорьте при мне.

Дальше пошёл делёж ролей, и шёл он живо, потому что каждый тянул одеяло на себя.

— Аптечная часть и вес мои, — заявил Лемке. — И варка, когда куб встанет.

— Кузня моя, — отрезал Шамшев. — И чтоб в неё никто не совался с советами. Окромя вас, — добавил он мне великодушно.

— Листы, порядок и учёт больных мои… — Плетнёв сказал это в свою тетрадь, но сказал сам, никем не спрошенный, и я отметил про себя, что месяц назад он бы промолчал.

— А мне что определите? — Никитин поглядел на меня. — Я по всем частям понемногу.