Метаморфозы Любви - Пернай Николай - Страница 4

Она не только не говорила мне о своей многотерпеливой, трудной и безграничной материнской любви, но никогда не ласкала и не целовала меня. Такое не было принято в семье ее родителей. К сожалению, это особенность –  сдержанность чувств –  была унаследована и мною, и долгое время я, муж и молодой отец, так же любя, был очень сдержан в словах и проявлениях эмоций. И только в очень зрелом возрасте я понял, что и жены, и дети постоянно нуждаются и в ласковых словах, и любовных прикосновениях.

Её сестры, которые часто наезжали к нам в город из сёл –  матуши Мафта, Маруся, Зановия –  и брат, вуйко Филипп, тоже были очень сдержанны, но всегда с большой теплотой они вспоминали своих тато и маму. И всегда у них был для меня гостинец: яблочко, груша, маленькая дынька или просто горбушка деревенского хлеба «от зайца».

Я часто донимал своих родных дурацкими вопросами, которые будоражили мою бедовую голову: «Почему большой кобель Бобик боится маленькую киску Мурку, а она его не боится?», «Если Бог находится на небе, то как он может видеть всё, что происходит на земле?», «Если я спрячусь в погреб, где всегда темно, и съем немного бабушкиного варенья, Бог узнает об этом или нет? Будет ли это считаться грехом?», «Почему румынские жандармы такие наглые?», «Если я стукнул по башке Ваську-сопливого за то, что он плюнул на меня, это –  грех или нет?»

Не всегда на свои вопросы я получал ответы. Дедушка Николай чаще всего посмеивался в свои усы-щёточки и отмалчивался или говорил: «Ну-ка, подержи вот это!» и давал мне в руки скобель, гембель, косарь или барду –  один из тех плотницко-бондарных инструментов, которым он работал. Дедушка всегда был в работе, работа в качестве гонтаря, бондаря, плотника была образом его жизни. А баба Маня любила пускаться в философские объяснения: «Ну, и что с того, что Бог –  на небе, далеко от людей? Да, сам Он сидит там на хрустальном престоле. Зато у Него есть тысячи ангелов, которые везде летают и всё-всё видят. И Богу докладают. Потому Бог всё знает».

Вся родня считала меня шибко умным ребенком, «хлопцём с золотою головкою». И я настолько уверовал в то, что я –  необыкновенный, выдающийся, что позволял себе время от времени просто валять дурака. Однако, несмотря на всякие причуды, когда я отчебучивал что-нибудь совсем уж непотребное, баба Маня всё равно говорила: «Чудит наш хлопчик. Но видно, так и надо». Пребывание в эйфории славы могло бы, вероятно, продлиться еще и еще, бесконечно долго, если бы не отрезвляющее влияние улицы. Того самого интернационала. То цыганенок Леха Гусаков ни с того ни с сего стал обзывать меня «штундой» и упорно дразнил, когда я отказывался курить махорку (некоторые из 5–6-леток уже вовсю дымили, но я себе такое долго не позволял –  я же был крединчос!), то Муся, моя соседка и закадычная подружка, переставала со мной играть, говоря, что я избалованный мамин сынок … Я начал задумываться. А однажды Иван Бурдужан мне прямо сказал, что я «бамбула», поскольку не могу побороть даже Ваську-сопливого. И это говорил мне мой друг! Однако по-настоящему трезветь я начал после того, как случайно попал в еврейскую семью Фишманов, там я неожиданно увидел, что худенький пацаненок, с большими как вареники ушами, мой ровесник, которого звали Харик, очень конопатый (еще больше конопатый, чем я), свободно читает русские народные сказки (а я еще не все буквы выучил). И тогда стало ясно-понятно, что я не самый умный –  есть более умные.

В раннем детстве, как известно, закладываются не только основы любви к себе и окружающему миру, но и критическое отношение к себе, умение задавать самому себе не только лояльные, но и нелицеприятные вопросы. Закладывается и умение всё анализировать, взвешивать все плюсы и минусы и производить самооценку. И всё это происходит не спонтанно и возникает не вдруг, а в результате многочисленных и длительных контактов не только с родными, теми, кто тебя безоговорочно любит, но и с другими людьми, в том числе с недругами и просто с инакомыслящими, а также –  в результате последующих вынужденных размышлений и попыток самоанализа.

Привычки к самоанализу желательно осваивать как можно раньше и практиковать самооценки как можно чаще, однако заниматься глубоким системным анализом собственной деятельности следует не слишком часто, может быть, раз в год или раз в квартал (в целях сбережения собственной психики от ненужного напряжения и травм).

Похоже, что долгое время я был главной личностью среди моих родных –  Уважаемой Личностью Номер Один. Взрослые считались с моей персоной. И они любили играть со мной и просто разговаривать.

Так, я общался с дядькой Николаем Грошованом.

Жил он бобылем в селе Белеуцы и был заядлым охотником. Он часто гостевал у нас, и я любил слушать его бесконечные байки, особенно –  про охоту на зайцев. Звал я дядю Колю «вуйко Чёрный» по той причине, что был он жгучим брюнетом с цыганской смуглостью лица, не свойственной нашей родове.

Вуйко Чёрный после обеда любил попеть. Садились они с теткой Сеней за стол и дружно заводили: сначала библейские псалмы (оба были верующими), потом «Дывлюсь я на нэбо тай думку гадаю» и «Ничь яка мисячна, зоряна, ясная», затем молдавские «Фрунзе –  верде» и «Марица-марица, тынере фетица», еще какие-то и под конец –  «Ррревела буррря, гррром гррремел». Вуйко пел мягким басом, тетка дискантом –  получалось ладно и трогательно.

А после песнопений обязательно была борьба. Наше традиционное баловство. Вуйко опускался на пол, становился коленями на коврик (чтобы сравняться ростом с племяшом, то есть со мной), вытягивал вперед руки и обхватывал меня за туловище, я обхватывал его за шею и –  оба мы, усиленно пыхтя, пытались завалить друг друга. Дядька делал вид, что сильно напрягается, для натуральности даже громко стонал, я тоже выкладывался изо всех своих силенок. Так мы тискали друг друга с минуту-две –  «боролись». Никто не уступал. Наконец вуйко Чёрный, как бы обессилев, падал на спину, а я сверху наваливался на него. Победа!

– Ну, ты силен, –  отдуваясь, говорил он. –  Шибко силен!

Я понимал, что вуйко шутит.

Потом он добавлял:

– Но надо, брат, тебе еще расти. А главное –  хорошо питаться. Очень пользительна горячая мамалыга с брынзой и топленым салом, да еще с толченым чесночком. Ешь на здоровье, и будешь здоров как бык.

Был вуйко Чёрный моим любимым дядькой.

Но как-то весной вуйко пропал. Он не был на нашем подворье долго. Явился неожиданно в середине лета сильно похудевший, побледневший, с перевязанной правой рукою, подвешенной на тряпочке к шее.

– Нарушение техники безопасности, –  объяснял он. –  Засыпал слишком много пороху в патрон, а он возьми, да и взорвись в патроннике. Большой палец оторвало.

Однако после этого охоту вуйко не бросил, по-прежнему гонял зайцев по деревенским полям.

Потом он –  женился и у нас бывал всё реже и реже.

Любил я и тетушек своих, сестер матери, и они любили меня. Жили они в разных местах: старшая, матуша Мафта, –  в деревне Яблона, средняя, красавица матуша Маруся, –  в общежитии Селекционной станции, младшая, матуша Зановия, –  в селе Молдаванка. Все трое были замужними.

Они довольно часто в воскресные дни собирались у нас. Обычно с утра все шли в дом молитвы, потом на нижний базар, покупали то, чего в селах было маловато: сахар, соль, крупы, брынзу, олию (подсолнечное масло). Вечером на кухне устраивали обильное и долгое застолье. И говорили, говорили … Обсуждали всё, что только возможно: и тяжкий полевой труд, и нелегкую семейную жизнь, и бесконечные детские заболевания. Это был своеобразный семейный совет.

У тети Маруси было трое детей –  мал-мала-меньше. И все девочки, и все больные: постоянный кашель, ангина и даже туберкулез. А всё из-за холода в общежитии и постоянной сырости.

– Надо, –  уверенно советовала старшая Мафта, –  вам с Иваном брать землю и строить свою хату. И будет вам тепло и будете все здоровы. А маленькую Лиду, у которой начался туберкулез, надо отвезти в Костюжены и отдать в детский противотуберкулезный санаторий.