Метаморфозы Любви - Пернай Николай - Страница 3

Впервые эта гипотеза была изложена мною в книге «Дао Любви. Этюды» [Пернай Николай. Дао Любви. Этюды.–  М.: Алгоритм, 2020]. Там же было предложено называть человека, обладающего большим запасом жизненной энергии (энергии Любви) Человеком любящим (Homo amans).

Поток Любви невозможно отследить и отобразить от начала (ибо никто точно не знает, где он начинается) и до конца (ибо предполагается, что этот поток не иссякает и после смерти человека). Поэтому в настоящей книге я попытаюсь осмыслить только отдельные наиболее значимые эпизоды Любви, пережитые мною и моими товарищами и родными.

Вероятно, все начинается с рождения, но я, конечно, помнить это не могу. Зато я хорошо помню, что в моем раннем детстве я был окружен всеобщей любовью.

Любовь исходила от конкретных людей.

Прежде всего –  от матери. Казалось бы, что может дать ребенку простая, совсем неграмотная крестьянка? Неграмотными она, Евдокия, и старшая ее сестра Мафта были по той причине, что в их деревне Маленцы (Хотинского уезда Черновицкой губернии) не было школы. При переезде в большое бессарабское село Молдаванка все младшие дети (всего детей в семье было семеро) выучились чтению и письму, но старшим было уже не до учебы. Отец же их, мой дедушка Харлампий Фрасинюк, был не только грамотным, но хорошо знал Библию и был пресвитером в сельской баптистской общине. И родители, и дети были глубоко верующими людьми. В старые времена евангельских христиан баптистов бессарабцы называли «крединчос» (верующие), и они отличались от православных христиан и католиков тем, что не поклонялись иконам и скульптурным изображениям Бога и святых, не пили вина, не курили табак, не сквернословили, крестились только в совершеннолетнем возрасте, соблюдали все посты и трудились как заповедано «в поте лица своего». Позднее от теток (матуш) я узнал, что в их большой семье все, в том числе дети, с малых лет трудились в поле или пасли скот, жили бедно, но не голодали, раз в неделю ходили «на собрания» (в баптистскую церковь), дома царил дух патриархальной семьи: безусловное послушание отцу, спокойствие, взаимное уважение и любовь; в семье Фрасинюков никто не только не ругался матом, но вообще никто никогда не ругался. Дедушка Харлампий был среднего роста, коренаст, с совсем белой головой, краснолицый, как многие крестьяне, и сильно конопатый (я видел его всего один раз в 45-м году); голос у него был негромкий, и он никогда его не повышал, даже во время проповедей в церкви. Вот в такой семье росла и воспитывалась моя мать. Думаю, что именно в семье своей она приобрела то спокойствие и любовное отношение к родным, которые потом передались и мне.

В детстве, особенно лет в 6–7, после возвращения в 46-м году «с войны» моего отца (который однажды засомневался в том, что я его сын), я не раз страдал от того, что обличьем своим не был похож на своих родителей. Но мама уверяла и меня, и своего сомневающегося мужа, в том, что я полностью похож на деда Харлампия и такой же «веснянкуватый» (конопатый), каким был дед.

Мы с матерью долго жили без отца –  почти с самого моего рождения (40-й год) и до весны 46-го. То его, молодого призывника, сразу после женитьбы забрили «в кочентраре» (румынскую армию), то он в поисках работы завербовался на угольные шахты в Донбасс (откуда, не солоно хлебавши сбежал и вернулся домой в Бельцы в рваных штанах и сорочке, в кармашке которой было полно вшей); потом началась война, и его мобилизовали в Красную Армию. И мы привыкли жить без отца.

После переезда из села Молдаванки (где я родился) в город Бельцы мы жили в небольшом однокомнатном саманном домике с сенями, в которых обычно держали поросёнка. Еще был слепленный матерью из ивовых прутьев и глины курятник, в котором обитало несколько курочек с петухом. Огородик –  сотки четыре –  кормил нас: картошка, капуста, морковка, лук, чеснок, огурцы, свекла, петрушка, укроп, перец и прочая мелочь. Чтобы заработать пару-тройку мешков пшеницы для выпечки хлеба и кукурузы для варки мамалыги матери приходилось батрачить у хозяев, которые «держали землю». В то время большая часть земли Бессарабии принадлежала румынским латифундистам, а немногие бессарабцы, из тех, кто «держал землю» и обрабатывал, были всего лишь арендаторами.

Дедушка Николай Степанович –  привычный к крестьянскому труду –  тоже арендовал несколько десятин земли. У него была вся справа для работы на земле: плуг, бороны, ручная сеялка и даже ручная веялка, каруца (телега) и всевозможные сапы (тяпки), мотыги и прочее. Был и мерин, правда, староватый –  Каштак. На дедушкином поле сеяли пшеницу, кукурузу, овес, немного проса, подсолнечник. Была и небольшая деляна –  гарбузария, где дедушка хлопотал над арбузиками и дыньками; к концу лета приходилось строить халабуду (шалаш) и жить там, потому что посторонних, желающих залезть в гарбузарию, всегда хватало; дедушка иногда брал в компаньоны меня, и мы с ним жили в халабуде. Мама часто трудилась на дедушкином поле, особенно в страдное летнее время, когда надо было работать сапой. Зато осенью дедушка увозил на мельницу пшеницу и кукурузу и обратно привозил себе и нам муку и крупы. Так мы жили и в мирное, и в военное время.

Мы с матерью жили на одной улице, а дедушка с бабой Маней и дочерью Ксенией (я звал её просто Сеней, хотя приходилась она мне теткой) жили на другой улице, ближе к лесу.

Моя мать умела делать всё, что надо для того, чтобы выжить во время войны, голода, издевательства румынских оккупантов, нечеловеческого напряжения, побоев мужа и проч. Будучи неграмотной, она ощущала свою ущербность и, возможно, по этой причине, не спешила учить меня (очень неглупого ребенка) уму-разуму и никогда не вдалбливала мне прописные житейские истины. Мне была предоставлена свобода во многом: в познании окружающего мира, в выборе друзей-товарищей, в поведении, в самостоятельном поиске ответов на вопросы: что такое хорошо, а что –  плохо. Некоторая несвобода заключалась в том, что обычно по воскресеньям мы с мамой отправлялись в дом молитвы (баптистскую церковь); но со временем я усвоил, что там тоже интересно: проповедники читали отрывки из Библии, комментировали и рассказывали о том, как надо жить, чтобы спасти свои души и попасть в рай. Иногда я по малолетству делал всякие глупости, и мама мягко, не ругаясь, поправляла меня. Я свободно общался с множеством пацанов и девчонок из нашей магалы, это были дети разных национальностей. Интернационал. Общаясь, мы хорошо понимали друг друга, но иногда в ходу была и ненормативная лексика. Так, в пять лет я научился материться на пяти языках: на русском, украинском, молдавском, иврите и цыганском. Когда однажды дома я обнаружил это умение, мама просто сказала, что верующему человеку (а я считал себя верующим) не подобает ругаться матерно –  это грех. И всё –  мата больше не было. Она всегда подчеркивала, что я –  личность со своими мозгами. Я верил, что я –  личность.

Самостоятельность моя была еще в том, что я никогда не скучал в одиночестве. Поскольку, чтобы заработать «кусок хлеба», маме нередко приходилось отлучаться надолго, она вынуждена была оставлять меня дома одного. Вечером, возвратясь, она озабоченно спрашивала:

– Ну, как ты тут, сынок? Один, не скучал?

– Нет, мама. Я был не один: мы с Лёхой (поросенком) и Васькой (котом) весь день играли.

Иногда ко мне приходили друзья –  Иван Бурдужан и Муся Иванова. Иван был старше нас с Мусей года на два. Мы играли либо в семью (с обязательной постройкой своего шалаша из табуреток, старых платков, мешков и всякого тряпья), либо в школу (где Иван, первоклассник, преподавал нам с Мусей буквы и цифры). А когда приходила мама, то всегда потчевала моих друзей чем-то вкусненьким.

Она никогда не говорила мне, что любит меня –  в крестьянских семьях это не было принято. А я как-то не думал об этом. Просто твердо знал, что мама –  моя опора, и от нее зависит всё моё существование. Иногда это обнаруживалось во время моих болезней: почему-то часто я болел то ангиной, то свинкой, то ветрянкой; а однажды, играя с серпом, сильно поранил ногу. И тогда мама все бросала и день и ночь возилась со мной. А в начале 45 года после ангины начался жесточайший ревматизм: я совсем обессилел, мышцы рук-ног атрофировались и меня скрючило. В течение долгих-долгих дней и недель, когда мой помутненный разум барахтался на грани быть или не быть, мать безотлучно была со мной, была и тогда, когда перестало биться моё сердце (в результате клинической смерти). Если б не она –  меня бы не вытащили. Я бы не выжил.