Яд осеннего шафрана - Рейн Маримар - Страница 29

Мне хотелось крикнуть, разорвать эту тягучую тишину, но я лишь сжимала кулаки, ногти больно впивались в ладони. Посмотрев в центр, я увидела Его Величество, сидящего на троне в ожидании. Рядом, с гордо поднятым подбородком в изумрудном платье стояла Эрина. Её взгляд смотрел в стену, столь холодный, что даже мне стало не по себе. Глубоко вдохнув, стараясь не выдать своей паники, я принялась осматривать зал, пока не наткнулась взглядом на Адена, стоящего в тени колонны, его победная улыбка заставила меня замереть… и ощутить ледяной ужас, пробежавший по позвоночнику, но не успела я ухватиться за конец мысли, как дверь распахнулась, и в зал, в сопровождении конвоя ввели папу.

На его щеке уже красовался фиолетовый синяк, вызывающий во мне неистовое бурление злости. Его провели к подножию трона и несколько рыцарей силой опустили его на колени перед Королём. Его лицо было жёстким и безжалостным. Вокруг стояли придворные, их лица были полны лицемерного сочувствия или откровенного злорадства.

– Юстейл Лотторен! – громовой голос короля разнёсся по залу, заставляя воздух вибрировать. – Ты обвиняешься в предательстве короны, в заговоре против Рода Таурелин и в попытке подрыва магического равновесия Двора Жизни! Твои деяния не имеют прощения! Что ты можешь сказать в своё оправдание?

Отец поднял голову, его взгляд встретился с моим, и в нём я увидела всё: любовь, прощание, мольбу. Я едва не закричала от ужаса, охватившего меня за его жизнь. На вопрос, который я уловила в его взгляде, я едва заметно кивнула, говоря о том, что вновь безукоризненно выполнила его поручение, тогда он улыбнулся уголком губ.

- Я принимаю и не отрицаю обвинения, - хоть он и говорил, стоя на коленях перед бывшим другом, но его выдержка всем видом показывала, что это не на него смотрят сверху-вниз.

Услышав его признание, я задрожала. Мои ногти впились в ладонь, я должна была себя контролировать, особенно когда столько заинтересованных и оцениващих взглядов были направлены прямо на меня. Король продолжал, его голос был полон холодной ярости.

– За твои преступления, Юстейл Лотторен, ты приговариваешься к казни путём отсечения головы на рассвете! Пусть это будет уроком всем, кто посмеет посягнуть на нашу власть! – Мой мир рухнул. Слова прозвучали как удар грома, разрушая последние надежды. Я стояла как вкопанная, оглушённая, лишь наблюдая, как стражники грубо поднимают его, уводя прочь. Внутри меня разгоралось пламя, и оно было не только от ярости, но и от жгучей жажды мести.

Как только Король дал отмашку, что придворные могут покинуть Большой тронный зал, я, не дожидаясь ни секунды, не желая видеть триумфальной ухмылки Адена, пулей выскочила в коридор, первой. Мне нужно было скрыться ото всех, найти место, где я могла бы выпустить ядовитые слёзы и страх, который сковал меня, и единственным таким местом, где я могла бы ослабить контроль, была моя спальня. Я неслась по коридорам, не разбирая дороги, сердце стучало в ушах, заглушая звуки погони или любопытных взглядов.

Ненависть давила.

Когда я добралась до своего крыла, яростно распахнув дверь, зрелище, представшее перед глазами, было невыносимым, унизительным. Стражники уже закончили обыск.

Моя комната, моё убежище, была разгромлена: мебель перевёрнута, пергаменты раскиданы, шкатулки выпотрошены, а книги валялись на полу, словно они искали что-то, что отец мог спрятать здесь. Этот беспорядок, этот вандализм, эта наглая демонстрация силы – всё это окончательно переполнило чашу моего терпения. Я не видела ничего из-за пелены слёз, которые, наконец, хлынули, и закричала, этот крик был полон бессильной ярости и отчаяния.

Мой взгляд упал на пуфик, стоящий ближе всего ко мне. Я пнула его с такой силой, что бедная вещь отлетела к трильяжу, пошатнув тот настолько, что он едва не опрокинулся.

Схватив простынь, которая валялась на полу, я принялась со всей силы тянуть её, чтобы порвать, желая причинить себе физическую боль, чтобы заглушить внутреннюю агонию. Шёлк треснул с сухим звуком, образуя длинную, рваную дыру, и я ощутила дикое, первобытное удовлетворение от этого разрушения. Смертные, что не имели моей силы, сошли бы с ума, увидев, с какой неконтролируемой мощью я это сделала. Схватившись за край письменного стола, который был сделан из цельного куска живой коры, я одним движением перевернула его, подняв такой грохот, что, кажется, прислуги отскочили от двери моей спальни, словно рыбки в пруду от упавшего камня.

Грохот. Освобождение.

Ярость иссякла так же внезапно, как и началась, оставив после себя лишь опустошение. Опустившись на колени посреди этого хаоса, среди обломков моей маленькой, устроенной жизни, я тихо завыла.

Я прижимала кисти к саднящей груди, чувствуя, как сердце разрывается от невыносимой боли, которую не мог заглушить даже этот физический гнев. Это было не просто горе, это был страх, что больше никогда не смогу обнять отца, что я не приду в его покои утром, чтобы получить «совет дня», и что он больше никогда не поцелует и не научит меня ничему новому, пока в моих руках будет оружие или книга. Они забрал все мои якоря.

Дверь тихо отворилась. Я не сразу заметила его, погружённая в своё отчаяние, но почувствовала тень, упавшую рядом.

Это был Сейфи.

Прошмыгнув внутрь с невероятной осторожностью, он тут же запер проход на засов. Его рыжая макушка метнулась к моей, и он, не говоря ни слова, кинулся на пол рядом со мной. Он сгрёб меня в охапку, пока я, мучаясь в своих рыданиях, хватала его за рубаху, пряча слёзы в его груди, впитывая запах его человеческой, тёплой кожи и надёжности, которой мне так не хватало.

– Тише, леди, тише, – шептал он, его голос был глухим и сострадательным, – Всё будет хорошо. Я здесь.

Мои рыдания были судорожными, неконтролируемыми. Я цеплялась за него, как за последний спасательный круг, чувствуя, как его тонкие руки обнимают меня, защищая от всего мира, от лжи Короля, от холодности Эрины, от разгромленной комнаты, которая была символом краха моей жизни.

– Он… он ушёл, Сейфи, – прохрипела я, – Они забрали его. Он сказал мне “прощай”. Я больше никогда его не увижу!

– Шшш, я знаю, знаю, – он качал меня, как ребёнка, его собственное лицо было мокрым от слёз. – Мы найдём способ. Мы что-нибудь придумаем. Ты не одна.

Его присутствие, его искренняя, человеческая боль, которая не знала придворного этикета и притворства, была единственным, что удерживало меня от полного падения в бездну. Он не пытался вразумить меня или напомнить о долге, он просто делил мою боль, и это было важнее любой магии или королевского слова. Он был рядом.

– Он был моей единственной семьёй, – я захлебывалась слезами, – Моим учителем, моим защитником. Как я теперь буду без него?

Без его мудрости.

Сейфи крепче прижал меня к себе. Он знал, что моя жизнь была устроена вокруг Юстейла, что вся моя сила и уверенность исходили от его спокойствия и его советов.

Слёзы, смешанные с усталостью и шоком, наконец, начали брать своё. Ярость, вызванная эмоциональным выбросом, полностью истощила меня, и я чувствовала, как моё тело становится невероятно тяжёлым, словно свинцовым, отпуская напряжение. Мои веки стали невыносимо давить. Я в последний раз всхлипнула, вдыхая его запах — запах порошка, трав и королевской кухни, который всегда был для меня символом чего-то настоящего, не принадлежащего этому лживому Двору.

Моё дыхание стало ровнее. Я почувствовала, как сознание проваливается в густой, тёмный сон, отключаясь от ужаса.

Я уснула.

Сейфи осторожно, словно боясь разбудить меня, поднял моё обмякшее тело с холодного пола. Его слёзы капали на мои волосы, но он не издавал ни звука, лишь его плечи подрагивали от сдерживаемого горя. Он оглядел разгромленную комнату, увидел порванные простыни, перевёрнутый стол, но сейчас его заботила только я. Пройдя через хаос, он аккуратно уложил меня в растерзанную постель, бережно укрыв меня лоскутами шёлка, которые ещё оставались целыми.

Я спала, не чувствуя боли, не видя кошмаров, только тяжёлое, свинцовое забвение. Сейфи тихо стоял у изголовья, его рука осторожно гладила мои волосы.