Чужой берег (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 35

Я поглядел на него.

— Дальше.

— Теперь про долг, — я говорил ровно. — Долг мой Евграфу Саввичу составлял сто двадцать рублей и был полностью уплачен в августе. У меня есть расписка в получении, писанная его рукой, при свидетеле, купце второй гильдии.

Вот тут Гардинг вздрогнул. Едва заметно, а вздрогнул. Он этого не знал.

— Расписка при вас?

— Расписка в Кронштадте, — сказал я. — А свидетель жив, при делах, и живёт на Цитадельской. Стало быть, вы намерены посадить в английскую тюрьму человека, который никому ничего не должен, служит на военном корабле союзной державы и имеет бумагу, это подтверждающую. И сделать это по требованию торгового дома, который живёт здешними подрядами. Александр Иванович, я вам не грожу. Я вам излагаю факты. Иначе вы допустите ошибку, навредив и себе и мне.

Я развёл руками. Гардинг сидел за столом и глядел на меня. А после сделал то, чего я не ожидал. Он сипло засмеялся и потёр лицо ладонью.

— Вершинин, — сказал он. — Вам сколько лет?

— Двадцать четыре.

— Врёте!

Как любопытно. Он — не первый человек, который мне это говорит. Похоже, я действительно вызываю подозрения, когда веду такие игры.

Вот только вряд ли кто-то способен догадаться, что на деле я уже прожил целую жизнь и потому имею соответствующий опыт.

— Не вру, — сказал я. — По бумагам мне двадцать четыре.

— По бумагам, ну-ну, — повторил комиссионер и опять усмехнулся. Он поднялся. — Ступайте.

— Так просто?

— А что мне ещё делать? — Гардинг развёл руками; в этом жесте была настоящая досада. — Вы правы кругом, и это самое обидное. Я вас взял за то, чего вы не делали, и держать вас мне нечем. Я, господин Вершинин, тут двадцать два года. И за двадцать два года меня ни разу не били в собственной конторе. У меня тут сидели капитаны, у меня сидел один адмирал. И приказчик мой ещё ни разу не валялся на полу.

— Виноват, — хмыкнул я.

— Вы-то тут не при чём, — он поглядел на незнакомца в дверях. — Про этого господина мы с ним отдельно поговорим.

— Отчего же нет? — согласился тот. — Поговорим, но позже. Сейчас мне некогда.

Гардинг вернулся к столу и сел.

— И вот что, Вершинин. Я к вам зла не имею и жаловаться не стану, потому что мне огласка дороже разбитого носа. А вы имейте в виду: за ответом я всё равно пошлю.

— Присылайте.

— И ежели окажется, что вы тут ни при чём, я перед вами извинюсь. — Он поглядел на меня. — А ежели окажется, что при чём, я тоже приму меры, и меры будут другие.

— Справедливо.

Мы спустились по лестнице. Приказчик Джеймс сидел на нижней ступеньке и держал у носа мокрую тряпку; на груди у него было накапано.

Я остановился и присел на корточки.

— Дайте гляну.

Приказчик отшатнулся. Я показал ему ладони, потом отвёл его руку с тряпкой и повернул его лицо к свету.

Нос был цел, я это увидел сразу. Перегородка на месте, крыло не порвано, кровь из переднего отдела носа шла уже слабее. Я взял его пальцами за мягкую часть носа и сжал.

— Вот так. И держите четверть часа, не отпуская.

Он замычал.

— Не отпускать, — повторил я и показал на пальцах. — Четверть часа. И голову не запрокидывать, а наклонить вперёд.

А то любит народ запрокидывать голову при носовом кровотечении. А так делать ни в коем случае не стоит.

Незнакомец за моей спиной сказал что-то по-английски.

Джеймс поглядел на меня поверх собственных пальцев и что-то пробормотал в ответ.

— Он говорит спасибо, — сказал незнакомец.

— Скажите ему, что кровь остановится и что нос у него не сломан.

Второй, лежавший у стены, уже сидел и мотал головой. С ним было всё в порядке, кроме того, что его крепко приложили. Я поглядел ему в глаза, проверил зрачки и оставил его сидеть.

Гардинг вышел на площадку и смотрел на это сверху. Ничего не сказал.

На улице был третий час, и светило солнце. Незнакомец шёл рядом. Шагов пятьдесят мы прошли молча, и всё это время я его разглядывал.

Шёл он ровно и держал спину так, как держат люди, которых этому учили. Одежда у него на плече была порвана по шву, и он этого не замечал. Костяшки на правой руке разбиты — и разбиты приметно. На вид ему было лет сорок пять. Сложен сухо и подтянуто, а в такие годы это означает, что человек за собой следит. Он поймал мой взгляд.

— Вы меня разглядываете.

— Есть такое, — согласился я.

— И что видите?

— Что вам надо промыть руку, — сказал я. — И что вы служили.

Он остановился.

— С чего вы взяли, что я служил?

— Оттого, что вы ходите ровно и держите спину. — Я показал. — И оттого, что вы ударили человека один раз и в нужное место, а не махали руками.

— Занятно.

— И ещё оттого, что вы не смотрите под ноги, а смотрите вперёд и по сторонам. Так ходят люди, привыкшие идти в строю или ждать неприятностей.

Незнакомец поглядел на меня и вдруг протянул руку.

— Черкасов, — сказал он. — Осип Петрович.

— Вершинин Андрей Ильич.

Рука у него была сухая и крепкая; пожимая её, я повернул кисть так, чтобы поглядеть на костяшки.

— Промойте нынче же, — сказал я. — Спиртом или водкой. У человека во рту зубы, а от зубов рука гниёт вернее, чем от ножа.

Черкасов усмехнулся.

— Знаю.

— Осип Петрович, а теперь объясните мне.

— Что объяснить?

— Отчего вы меня ищете третий день, платите хозяину таверны и дерётесь в конторе, куда я вошёл четверть часа назад.

Мы шли по улице к гавани. Ответил он не сразу.

— Оттого, что я вас видел, — сказал он наконец.

— Где? — спросил я, хотя заранее знал правильный ответ.

— В таверне. Тринадцатого числа. Я сидел внизу.

— И что вы там увидели?

— Я увидел, — сказал Черкасов, — как молодой человек развлекает офицеров тем, что угадывает про посетителей, кто из них кузнец, а у кого болит спина. — Он поглядел на меня. — И решил, что вы шарлатан.

Тут я засмеялся.

— Отчего смеётесь? — изобразил обиду он.

— Оттого, что вы правы, — сказал я. — Я в тот вечер выглядел ровно так.

— Выглядели, — согласился он. — Я таких в портах видал десятками. Ловкий малый угадывает про человека по одежде и по рукам, а после ему за это платят.

Мы дошли до угла и повернули.

— И я бы забыл про вас на другой день, — сказал Черкасов. — Только я в тот вечер сидел и слушал, как вы сказали про мужчину с трясущимися руками.

— И что?

— А то, что вы сказали правду, которую тот прятал. — Он остановился. — Шарлатан такого не говорит. Шарлатан говорит приятное или страшное, а вы сказали неприятное и точное — сказали при всех, и после сами это чинили. Дальше я стал спрашивать.

— Знаю. Мне рассказали.

— Знаю, что знаете. — Черкасов усмехнулся. — Вы, я гляжу, тоже не сидели сложа руки.

Мы пошли дальше.

— Я узнавал о вас, где мог, и все справки вышли пустые, — добавил Черкасов. — Русский лекарь, молодой, с «Камчатки», лечит по кабакам. Всё.

— А потом?

— А потом я вчера был в Госпорте.

Я остановился.

— В Хасларе?

— В Хасларе, — подтвердил Черкасов. — У меня там дело есть, и дело давнее. И мне между прочим рассказали, что накануне приходил русский лекарь с письмом от местного хирурга. И что этот русский взял какую-то трубку, приложил её к больному и за пять минут разобрался в том, в чём их доктор не разобрался за три недели. И вот тогда я понял, что ошибся.

Мы стояли на углу, и мимо шли люди. Мне это польстило куда сильнее, чем следовало бы.

Человек три дня меня искал, потому что счёл жуликом. А после проверил и признал, что ошибся, и признал вслух — чужому человеку, на улице. Так поступают немногие.

— Как вы меня тут нашли?

— Никак, — сказал Черкасов. — Я шёл к Гардингу по своему делу: хожу к нему уже третий год. А что вы у него сидите, мне сказал приказчик, покуда я его не обидел.

— Осип Петрович, вы так до сих пор и не объяснили. А вы вообще кто?