Чужой берег (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 34

В дверях встал неизвестный. Его я ни разу не видел, но сразу понял, что это именно тот, о ком мне рассказывал Хэйворд.

Высокий, в хорошем тёмном платье, которое сидело на нём как влитое и было теперь порвано у плеча по шву. Лет сорока пяти. Лицо длинное и чисто выбритое, с крупным носом и с той жёсткой складкой у рта, какая бывает у людей, привыкших приказывать.

Костяшки правой руки у него были разбиты и кровоточили.

Он оглядел комнату, нашёл меня глазами и остановился.

— Господин Вершинин?

Сказал он это чисто, по-русски.

— Он самый.

— Хорошо. — Незнакомец шагнул в комнату. — Я вас третий день ищу.

Гардинг заговорил по-английски, быстро и зло. Незнакомец выслушал, не перебивая, и ответил ему — тоже по-английски и длинно.

Я понял то, о чём говорил Хэйворд, когда рассказывал про этого человека. Мужчина говорил бегло и хорошо, а всё-таки не как англичанин. Что-то в этом было такое, чего я не назову. Не выговор, а построение фразы. Так говорит человек, который выучил язык не дома, а прожив много лет в чужой стране.

Гардинг слушал и багровел. Потом обернулся ко мне.

— Господин Вершинин, — сказал он по-русски. — Вы этого человека знаете?

— Нет.

— Он утверждает, что пришёл к вам.

— Я вижу.

Комиссионер помолчал.

— Внизу мои люди, — сказал он.

— Живы?

Незнакомец ответил вместо него, и ответил спокойно.

— Живы. Приказчик сидит на полу и держится за нос, а второй лежит — через четверть часа встанет. Оружия я не доставал, и никого не убивал, и ничего у вас не взял. Я пришёл в контору, открытую для посетителей. Мне сказали, что вы заняты. Я сказал, что подожду. Меня взяли за плечо и повели к двери. Не люблю, когда меня берут за плечо.

— Вы человеку разбили лицо оттого, что вас взяли за плечо⁈

— Да, — сказал он.

И не прибавил ничего. Не стал ни оправдываться, ни объяснять. Просто согласился и на этом закончил — и я понял, что это у него не в первый раз.

Я сел в то самое кресло, из которого встал пять минут назад. Движение это было самое трудное за весь день. Сел я хорошо: ровно, не спеша, положив руки на подлокотники. И заговорил только тогда, когда убедился, что голос выйдет ровным.

Хотелось мне другого. Выйти вон, за спину этому человеку, спуститься по лестнице и оказаться на улице, где светло и людно, где меня никто не держит. Только вышла бы из этого ошибка — и ошибка крупная.

Ежели я выйду отсюда так, то выйду человеком, которого спасли. Гардинг завтра же напишет в Лондон и в Петербург, что подлекарь Вершинин оказался не тем, за кого себя выдавал, и что он сбежал из конторы, когда его прижали.

А после это письмо ляжет на стол тому, кто в Компании ведает такими делами, и я про это узнаю последним. И через год, где-нибудь в Ново-Архангельске, мне это припомнят.

Уходить надо было иначе.

— Александр Иванович, — сказал я. — Сядьте, пожалуйста. Нам надо договорить.

Гардинг поглядел на меня с удивлением.

— Договорить?

— Именно. Вы четверть часа назад сказали мне, что я отсюда не уплыву. Я хочу разобрать это по порядку, потому что вы, по-моему, ошиблись.

Незнакомец в дверях чуть шевельнул бровью и остался стоять, привалившись к косяку. Комиссионер сел за свой стол. Не оттого, что послушался. Он не знал, что делать, и ему нужно было хоть какое-то привычное движение.

— Первое, — сказал я. — Ответа у меня нет, и это правда.

— Вы говорили, что вы человек Евграфа Саввича.

— Говорил, и это тоже правда. Проверьте письмом, вам подтвердят. Только человек Евграфа Саввича и человек, который везёт вам ответ, — не одно и то же.

Я поглядел ему в глаза.

— Продолжайте, — сказал Гардинг.

— Вы сами мне только что сказали, что послали за ответом в понедельник.

— Послал.

— Куда?

Комиссионер молчал.

— Вы послали не наугад, — сказал я. — Вы послали к определённому человеку, потому что знали, кому послано и с кого спросить. И это не я, потому что ко мне никто не приходил. Про ваш ответ я в первый раз услышал четверть часа назад, у этой самой двери. Ежели бы я его вёз, я бы его вам отдал, и мы бы с вами уже пили чай по второму разу.

Выкручиваться приходилось всеми возможными способами. Я не мог провалить задание, которое дал мне капитан. Более того, я желал выбраться отсюда и вернуться на «Камчатку».

Поэтому я начал вешать лапшу Гардингу на уши. И присутствие незнакомца мне помогало, ведь он, судя по всему, выступал в качестве моего союзника.

Правда, с этим мне предстояло только разобраться. Пока что этот мужчина не спешил ничего объяснять.

Гардинг забарабанил пальцами по столу.

— Допустим, вы говорите правду, — кивнул он.

— Второе, — сказал я. — На «Камчатке» есть человек, который сходит на берег всякий день с самого нашего прихода. Один, со своей шлюпкой.

— Как его зовут?

Я сделал паузу. Назвать Лобанова означало сдать его. С одной стороны, он мне враг. Он забрал моего служителя, он мне грозил, и он везёт в трюме груз по бумаге, которая, как я нынче выяснил, ничего не стоит.

С другой стороны, я не доносчик, и ещё сильнее усложнять ситуацию я не собираюсь.

И самое главное: я ничего не выдумываю, хоть и вешаю ему на уши лапшу. Гардинг послал за ответом в понедельник и послал к кому-то на нашем шлюпе. Он и так знает это имя. Он его знает лучше меня. Тайны я не выдаю. Я всего лишь показываю, что она мне известна. Это как раз и нужно.

— Александр Иванович, — сказал я. — Я его вам называть не стану.

Гардинг поднял голову.

— Отчего?

— Оттого, что вы его знаете. — Я развёл руками. — Вы к нему посылали. Вы с ним видитесь. И ежели я нынче назову вам его имя, я вам не сообщу ничего нового, зато сделаюсь для вас человеком, который называет чужие имена. А такого человека вы к себе больше не пустите. И правильно сделаете.

Комиссионер молчал. В его лице что-то переменилось. Он посмотрел на меня иначе, чем смотрел до сих пор.

В эту минуту я не хитрил. Я сказал ровно то, что думал, и сказал потому, что так оно и было.

А получилось лучше всякой хитрости.

Человек, который отказывается называть имена, вызывает больше доверия, чем тот, кто их выкладывает с готовностью, и я это знал по обеим своим жизням.

— Занятно, — сказал Гардинг.

— И третье, — сказал я.

— Что третье?

— То, что вы меня отсюда отпустите.

Комиссионер усмехнулся.

— Вот как?

— Вот так. И я вам сейчас объясню, отчего, и объясню просто, чтоб не вышло между нами недоразумения. Вы мне сказали, что я не уплыву. Я так понимаю, что вы намерены объявить за мной долг. Долг, по которому меня возьмут и посадят до разбирательства. И покуда разберутся, «Камчатка» уйдёт, а я останусь тут. Так?

— Допустим.

— Хорошо. Тогда считайте со мной.

Говорил я медленно, хитрости тут не было никакой. Мне надо было, чтобы он увидел это так же ясно, как видел я.

— Вершинин, вы… — он попытался что-то сказать, но тут же осёкся. — Ладно. Слушаю вас.

— Я не купец и не приезжий. Я служу на военном корабле его императорского величества, который стоит на здешнем рейде и чинится на здешней верфи. Я сошёл на берег по отпуску, и в списке схода стоит моё имя, и подписан этот список старшим офицером, — пояснил я.

— И?

— На корабле знают, что я на берегу, и знают, что я должен вернуться. Ежели я не вернусь, старший офицер доложит капитану. А капитан у нас человек такой, что он не станет ждать три дня. Он в тот же день пошлёт офицера к нашему консулу в Лондон и к здешнему адмиралтейскому начальству, и пошлёт с бумагой.

— И что же?

— А то, что в бумаге будет сказано: пропал медицинский чин с русского военного судна. И искать его начнут не как купца, а как офицера с корабля, который стоит в союзном порту. И вот тут начинается самое неприятное для вас. Найдут меня быстро, потому что искать будут в тюрьме и в конторах. И тогда придётся объяснять, отчего человек, служащий на военном судне, сидит по иску за долг от портсмутского комиссионера. И объяснять это будете вы. Не мне и не тут. В Лондоне.