Чужой берег (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 13

То есть я стоял на английском рынке и торговался, не имея при себе ни шиллинга.

Я вынул то, что было. Мелочь, несколько пенсов, сдача от вчерашнего.

Продавец поглядел на мою ладонь и засмеялся.

Тогда я сделал единственное, что мне оставалось.

Я взял трубку, отошёл на два шага, повернулся к нему боком и приложил её к собственной груди. И стал слушать.

Прошло секунд двадцать, и я поманил его пальцем. Он подошёл с недоверием. Я приложил раструб ему к груди, чуть левее середины, и приложил пятку к его уху.

И увидел, как он изменился в лице.

Потому что человек, который никогда не слышал собственного сердца изнутри, слышит его в первый раз, и это, я вам скажу, действует.

Он отшатнулся, потом наклонился обратно и стал слушать сам, прижимая трубку рукой. Я держал. Постоял так с полминуты. После заорал на весь ряд.

Тут я испугался, что напортил себе и что сейчас сюда сбежится половина рынка, и цена улетит в небо.

А вышло иначе.

Продавец схватил меня за рукав, затряс головой и заговорил, тыкая пальцем то в трубку, то в книги, то в меня. Из всего этого я разобрал, что он спрашивает, лекарь ли я, и что-то ещё про жену.

— Doctor, — сказал я и показал на себя. — С русского корабля.

Он замахал руками и потащил меня за прилавок.

Там, за телегой, я увидел женщину лет сорока. Она сидела на составленных ящиках и держала на коленях мальчишку.

Было ему года четыре, и он кашлял.

Причём давно — я это понял по одному звуку. Сухой, надсадный, с той особенной сипотцой на вдохе, которая мне сразу не понравилась. Мать поглядела на меня с надеждой.

Я присел, велел жестом расстегнуть мальчишке рубаху и приложил трубку.

И стал слушать.

Долго, минут пять, переставляя раструб по всей груди и по спине. Заставил его дышать глубоко, показав на себе.

И то, что я услышал, мне понравилось. Хрипов не было. Слева и справа — одинаково, дыхание проводится всюду, внизу тоже. Ни притупления, ни свиста.

Стало быть, лёгкие чистые, а кашель шёл сверху — из глотки и из носа: у мальчишки текло по задней стенке, и текло, судя по всему, месяцами.

В моё время это лечится промыванием и влажным воздухом, и лечится за неделю. Здесь я мог сделать меньше, но кое-что мог.

Я объяснил, как сумел. Тыкал пальцем, показывал на себе, рисовал в воздухе. Пар. Держать над горячей водой и дышать. Не давать холодного питья. Не кутать, потому что в жарко натопленном воздухе в носу пересыхает и делается хуже. И проветривать, даже зимой.

Мать слушала, кивала, и я не уверен, что она поняла хоть половину.

Зато продавец понял главное.

Он понял, что чужой лекарь приложил свою деревяшку к груди его сына и сказал, что грудь чистая.

Расплатились мы так.

Он отдал мне трубку и все четыре книги — за те несколько пенсов, что лежали у меня на ладони.

Я пробовал спорить — и спорил всерьёз, потому что брать даром мне было противно.

А он не взял. И тогда я сделал то, что мог.

Я вытащил свою тетрадь, вырвал лист и написал на нём всё, что сказал жестами: по-латыни, печатными буквами, а где смог — нарисовал. Кастрюля с паром. Открытое окно. Перечёркнутая печка.

Латынь тут поймёт всякий аптекарь: они есть в любом квартале.

Сверху приписал: ежели кашель переменится и станет с мокротой или мальчик начнёт задыхаться в покое, надо идти к врачу немедля. И оставил адрес Маршалла, за что мне, я думаю, ещё попадёт.

Продавец взял лист и держал его двумя руками.

Я ушёл со свёртком книг под мышкой и с трубкой за пазухой, шёл и улыбался, как дурак.

Впервые за эти месяцы я получил вещь, которой в этом веке почти ни у кого нет.

На шлюпе меня перехватил Прошка — у самого трапа. Будто стоял и ждал: по лицу его я понял, что так и было.

— Андрей Ильич.

— Что?

— Я это… — Он оглянулся. — Помните, я вчерась начинал?

Помнил я плохо, потому что вчера мы пили чай и я его оборвал.

— Говори.

— Не тут, — он опять оглянулся. — Вниз бы.

Мы спустились в лазарет. Он встал у переборки, и вид у него был несчастный.

— Прохор, ну.

— Ко мне Пётр Севастьянович подходил, — сказал он.

Я поставил свёрток на сундук.

— Когда?

— Дык позавчера. Ввечеру, как вы на берег ушли.

— И что?

Прошка засопел.

— Он по-доброму, — сказал он наконец. — Он не грозил, вашбродь. Он ласково.

— Прохор.

— Он сказал, чтоб я за вами приглядывал.

Ага, а вот и очередной его шаг.

— Как приглядывал?

— Дык… — служитель мучительно подбирал слова. — Не следить, говорит… Ты, говорит, при нём состоишь, ты и так всё видишь. А ты мне сказывай, куда он ходит да с кем разговаривает. По службе, говорит, надобно.

— И всё?

— И всё. И сказал, что за это мне будет уважение.

Я сел на сундук. В эту минуту почувствовал не столько тревогу, сколько холодную злость.

Лобанов взялся за меня не позавчера ночью. Он взялся за меня раньше, и взялся с той стороны, с которой я не глядел вовсе. Он пошёл к моему служителю.

К мальчишке малограмотному, при котором я говорю вслух всё подряд, потому что он — мебель. Который знает, куда я хожу, что я читаю, где я держу тетради и сколько у меня ключей.

Умно. Дёшево и умно.

— И что ты? — спросил я.

Прошка молчал.

— Прохор.

— Отказал я, — сказал он в пол.

Я поднял голову.

— Как отказал?

— Дык так. Сказал, что не по чину мне за вашбродью приглядывать, и что я при лазарете, а не при нём.

Он поднял на меня глаза, и стояло в них самое настоящее беспокойство.

— Андрей Ильич, а мне за это не выйдет?

Я понял, что действую не совсем верно.

Потому что я третий месяц хожу мимо этого человека и считаю его чем-то вроде рук, которые подают корпию.

А он третьего дня отказал шкиперскому помощнику. При своих годах, при малой грамоте и при том, что шкиперский помощник может ему устроить такую жизнь, что он будет драить гальюн до самой Камчатки.

И два дня ходил и не мог мне сказать.

— Прохор.

— Чего?

— Ты почему отказал?

Он подумал.

— Дык вы ж меня учите, — сказал он с недоумением, будто я спросил, отчего вода мокрая. — Я при вас второй месяц лубки накладываю. Мне намедни Владимир Гаврилыч сказал, что я корпию кладу лучше него. — И пожал плечами. — А ему я на что? Он мне что, руку править научит?

Я посидел молча.

— Ежели он придёт ещё раз, — сказал я, — ты приходи ко мне. Сразу, а не через два дня.

— А то?

— А то ничего. Ты не бойся, я тебя в обиду не дам.

Прошка кивнул с явным облегчением.

— И вот ещё что, — сказал я. — Ты про то, что он к тебе подходил, никому не говори. Ни Владимиру Гавриловичу, ни кому-либо ещё.

— Понял.

— И вот тебе за это.

Я развязал свёрток и вытащил из него одну из книг.

— Читать умеешь?

— Конечно, — обиделся Прошка. — Я не совсем уж. Меня грамоте ещё дьячок в деревне учил!

— Она по-английски, так что не про то. — Я показал ему гравюру, где человек был нарисован без кожи, со всеми мышцами. — Гляди картинки. И спрашивай меня, что не поймёшь.

Он бережно взял книжку и кивнул.

Дроздова я слушал в тот же вечер, и слушал первым.

Человек четверо суток назад пролежал в холодном трюме — беспамятный. Я его отогревал, он выкарабкался, и по всему выходило, что он поправляется. Ел, пил, вставал до гальюна с поддержкой.

А у меня всё это время сидела заноза.

После такого переохлаждения лёгкие берёт часто — незаметно, это я знал. Человек не кашляет, жара почти нет, дышит вроде ровно, а внизу, у самого основания, уже пошло воспаление. И к тому времени, когда это станет слышно ухом, будет поздно.

Ухом-то я его слушал: прикладывался к спине и не услышал ничего, кроме собственной крови в ушах.

— Семён. Садись и не бойся.

— А чего это, вашбродь?