Чужой берег (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 12

— Слушал, — согласился он. — Вы говорили дочери, а думали, что говорите в пустоту. Человек, который знает, что его понимают, говорит одно. Человек, который думает, что его не понимают, говорит другое — и говорит правду. Мне нужна была вторая.

— И что вы услышали?

— Что вы не торговались. — Маршалл сел. — Вы могли сказать ей, что сталь у нас худая, а цена высокая, и просить сбавить. Всякий бы сказал, и я бы сбавил. А вы говорили про фаску и про то, что точит тот, кто резать будет. Час говорили и ни разу не заговорили про деньги, покуда я сам не назвал цену.

Он вновь потёр свои узловатые пальцы.

— И ещё я услышал, как вы про иглу ответили. Про то, что станете шить корабельной, обточив на бруске. Вы это сказали мне в лицо и по-русски, зная, что я не понимаю. Стало быть, сказали не мне, а себе. Такое врать бесполезно.

— А ежели бы я стал торговаться?

— Тогда я взял бы с вас девять фунтов вперёд, — сказал Маршалл ровно. — И набор был бы у вас тот же. Только сюда бы вы нынче не пришли.

Я кивнул.

— Дурно это с моей стороны, — прибавил он. — Знаю. Мне довелось восемь лет прослужить в чужом флоте, и я там держал язык за зубами и слушал. Привычка осталась, а привычки на старости не бросают.

До двери меня опять проводила Мэри. Я взялся за ручку двери и остановился.

— Мэри.

— Да?

— Вы правильно рассудили. Про то, кому он ответит.

— Я это рассудила не нынче, — сказала Мэри. — Я об этом рассуждаю с тех пор, как матери не стало. Приходите послезавтра. Он вам отдаст то, что отложил. Я знаю, что это, и я бы вам этого не отдала.

— Отчего?

— Оттого, что вы уплывёте, — сказала она.

Она стояла в дверях и не отпускала засов. У неё на виске засохла бурая точка, которую она не заметила. Я поднял руку, чтобы сказать про это, и не сказал.

— У вас кровь на виске, — сказал я всё-таки.

Мэри не тронула лицо. Только поглядела на меня и не отвела глаз. Мы стояли так дольше, чем нужно, чтобы сказать про кровь.

Потом она стёрла точку тыльной стороной кисти, тем же движением, каким вчера убирала прядь.

— Послезавтра, — сказала Мэри и отодвинула засов.

К шлюпке я шёл через рынок, потому что так было короче.

Рынок у гавани начинался прямо на мостовой и кончался неизвестно где.

Торговали с рук, с телег и с расстеленных на камне рогож. Рыба и зелень, старое платье, гвозди, верёвка, сапоги с чужих ног, битая посуда. Кричали все разом, и кричали так, что за десять шагов не разобрать ни слова.

Я шёл и глядел по сторонам и делал это с удовольствием.

Есть в этом что-то одинаковое во всяком веке. Так же кричали на рынке в моё время, только вместо рогож были складные столики, а вместо сапог с чужих ног — китайские кроссовки.

Ближе к концу ряда народу стало меньше.

Там торговали с трёх столов, и лежало на них то, что бывает на распродажах после покойника.

Я замедлил шаг, потому что увидел книги.

Продавец, тощий малый лет двадцати пяти, заорал прямо надо мной.

Кричал он по-английски, бойко, и я разобрал не всё.

Но два слова я разобрал.

Одно было «Париж». Второе — «доктор».

Я остановился так резко, что в меня врезался кто-то сзади.

Продавец увидел, что на него смотрят, обрадовался и заорал вдвое громче, размахивая рукой над своим столом.

Барахло с покойника. Так и есть: платье без хозяина, очки в футлярах, чернильница и книги стопками — французские.

А между стопкой и футляром лежало кое-что, что меня заинтересовало.

И, чёрт меня раздери…

Как же я надеялся увидеть нечто подобное в Англии!

И я это нашёл.

А теперь обязан приобрести любой ценой.

Я стоял и глядел на эту деревяшку. Обычную полую трубку, что лежала передо мной.

Именно её я рассчитывал найти здесь — в Англии.

В прошлом году, в Париже, врач по имени Рене Лаэннек осматривал молодую женщину. Она была полной, а слушать сердце в те годы полагалось, приложив ухо к груди. Приложить ухо к груди молодой женщины он посчитал неудобным.

Тогда он свернул в трубку тетрадь и приложил её к груди. И услышал сердце яснее, чем слышал когда-либо ухом.

Потом он год работал в парижском госпитале Неккер: точил у токаря деревянные трубки и слушал всех подряд, а после сличал услышанное с тем, что находил при вскрытии. То есть слушал живого, затем смотрел, что у мёртвого внутри, и записывал, какой звук чему отвечает.

Так родилась вся наука выслушивания. Книгу свою он напечатал года через два, и после неё всё это разошлось по свету.

А нынче о его трубке знает горсть людей в Париже да, может быть, десяток англичан, ездивших туда после войны.

Я про неё думал ещё в Кронштадте.

Думал в августе, укладывая инструменты, и решил, что в Портсмуте непременно поспрашиваю. И тут же себе сказал, что искать это в семнадцатом году всё равно что искать снег в июле. Слишком рано.

А она лежала на рогоже между стопкой книг и футляром с очками.

Продавец увидел, что я не ухожу, и обрадовался.

Он говорил быстро и с таким выговором, что я не разбирал и половины. Я отвечал на латыни и обломками слов, и объяснялись мы, я думаю, как двое глухих.

Я показал на трубку и поднял брови.

Он затряс головой и заговорил. Я вылавливал только отдельные слова.

Париж. Доктор. Грудь. Слушать.

— Чьё это было? — Я показал на всё разложенное.

Тут он понял и стал объяснять руками.

Насколько я разобрал, выходило так: хозяин всего этого был врач, умер месяц назад, а его вдова всё распродавала. В четырнадцатом или пятнадцатом году, когда война кончилась и англичане поехали в Париж, он тоже туда ездил.

И привёз оттуда вот это.

— Никому не показывал?

Продавец пожал плечами и сказал что-то, из чего я разобрал одно. Лежала в шкафу.

Ну да. Он привёз её, покрутил, приложил разок, ничего не услышал и убрал.

Потому что трубка сама по себе не работает. Она даёт звук, и разбирать его учатся год. Лаэннек и потратил этот год, а тот, кто просто приложил трубку к чужой груди, слышит гул и шорох, и больше ничего.

Я взял трубку в руки.

Светлое дерево, гладко точёное, полторы четверти длиной. С одного конца — раструб, с другого — плоская пятка с узким отверстием. Посередине она разбиралась надвое, и внутри обнаружился узкий сквозной канал.

Всё правильно: он и делал их такими. Я положил трубку обратно на рогожу, стараясь делать это небрежно. Потому что если продавец увидит, как у меня блестят глаза, цена вырастет втрое.

Дальше я стал смотреть книги, и смотрел их с той же небрежностью, а внутри у меня уже всё считалось.

Книг было около полутора десятков. Половина годилась только на растопку. Проповеди, какой-то роман, календарь за прошлый год.

А четыре были мои. Толстый анатомический атлас с гравюрами — старый, потрёпанный, с пометками на полях чужой рукой. Руководство по хирургии, английское. Тонкая книжка про лихорадки в жарком климате — при виде неё у меня чуть не задрожали руки, потому что мы идём в тропики. И четвёртая, название которой я с трудом разобрал по титулу, оказалась книгой по военно-полевой части.

Пометки на полях меня добили окончательно. Покойник читал их и спорил с ними. На полях атласа стояли крестики и вопросительные знаки, а в одном месте было размашисто написано что-то, чего я вовсе не разобрал.

Такие книги стоят дороже новых, потому что вместе с текстом достаются чужие мысли.

— Сколько? — спросил я, показав на всё разом.

Он назвал цену. Я не понял числа с первого раза, попросил повторить — и он повторил, показав на пальцах.

Выходило дорого. Не разорительно, а именно дорого: у меня в кармане не было ничего.

Всё, что мне выдали на берег, ушло вчера у Маршалла. Своих я доплатил фунт и четыре шиллинга, а ещё фунт и шестнадцать шиллингов остались за мной до ухода; эти деньги Новицкий обещал вычесть из жалованья.