Чужой берег (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 10

— Занятно, — сказал он вдруг. — Пётр Севастьянович тоже нынче не спит. Он у нас человек хозяйственный, всё по трюмам ходит. Я как-то раз его в четвёртом часу встретил.

Он поглядел на воду.

— Я, Андрей Ильич, шестой год в море и научился одному. Ежели двое ночью ходят по одному трюму, то рано или поздно они там встретятся, и объясняться будут оба. Вы бы за собой поглядели.

Я молчал.

— Ну, спокойной ночи, Андрей Ильич.

Он ушёл.

Я забрал сапоги и постоял с ними в руках, и палуба под босыми ногами была холодная и мокрая. Подвёл итог, и он мне совсем не понравился.

Я проиграл эту ночь вчистую. Груз в описи, человек при должности, у меня ни доказательства, ни свидетеля, а сам я дважды за неделю оказался там, где мне быть не положено.

Но проиграл я только ночь.

За эти четверть часа я узнал три вещи. Что ящик идёт Компании в Ново-Архангельск, и это уже не догадка, а бумага. Что Лобанов при этом ящике не сторож, потому что сторож не считает складки и не выжидает трое суток. И что кто-то ему про меня рассказал.

Выходит, Лобанов — и есть второй человек Компании.

И у нас с ним теперь долгая история.

Спал я часа три и вышел на берег с первой шлюпкой.

Портсмут утром оказался другим городом.

Улицы я нашёл мокрыми от ночного дождя, и в лужах стояло небо. Пахло углём и печным дымом, потому что топили. Торговки шли к рынку с корзинами на голове, и шли быстро, а с гавани уже несло рыбой.

Свет шёл низкий и жёлтый, и от него кирпичные стены сделались тёплыми.

К половине девятого я стоял у знакомой двери с медной табличкой.

Открыла Мэри и посторонилась молча, кивнув на дверь в глубине.

Комната, где меня принимали вчера, переменилась.

Стол сдвинули к окну, сукно сняли, а на голых досках лежала клеёнка. Инструмент лежал не так, как вчера. Он лежал в том порядке, в каком его будут брать. Сперва нож, потом пила, потом крючки, потом иглы.

На полу стоял таз с песком.

Я поглядел на этот таз и понял, зачем он тут, и мне стало неуютно.

Больной сидел на скамье у стены.

Лет сорока, англичанин, крепкий когда-то мужик, а нынче серый и осунувшийся. Правая нога от колена вниз была обмотана и лежала на табурете, и от неё шёл запах, который я узнал бы из тысячи.

Мэри стояла рядом и держала его за руку.

Она ничего ему не говорила, только держала.

— Господин подлекарь, — на русском окликнул меня отец Мэри.

Маршалл вошёл в переднике поверх рубахи и с закатанными рукавами и в этом виде выглядел лет на десять моложе вчерашнего.

— Явились. Хорошо.

— Дозвольте поглядеть? — на русском же спросил я.

— За тем и звал.

Он подошёл к больному и заговорил с ним по-английски, коротко и буднично, и я разобрал только, что тот отвечал односложно.

— Расскажу вам, — сказал мне Маршалл, вернувшись к столу. — Ричард Кемп, тридцати девяти лет, работал у канатного двора. Четыре дня назад на него скатилась бухта каната, и ногу сломало вот тут.

Он показал на себе, ниже колена на ладонь.

— Кость вышла наружу?

— Вышла и вошла обратно, — Маршалл поморщился. — Его подняли и вправили на месте свои же товарищи. Из добрых побуждений.

Я закрыл глаза на секунду.

Ровно то, о чём я предупреждал Врангеля две недели назад в Северном море: не трогать, не вправлять, прикрыть чистым и звать лекаря. А они дёрнули, и дёрнули руками, которые до того сутки таскали смолёный трос.

— Дальше?

— Третьи сутки жар, — Маршалл говорил сухо. — Нынче нога чёрная снизу и до половины голени. Запах вы чуете сами.

— Режете?

— Режу, — он поглядел на меня. — Иначе он до воскресенья не доживёт.

Тут спорить было не с чем, и я не спорил. Антонов огонь на голени в этом веке лечится одним способом, и способ этот я знал не хуже него.

— Где режете?

Маршалл сказал то, чего я и боялся.

— Выше колена.

Я помолчал.

— Дозвольте спросить, отчего выше?

— Оттого, что так учат, — Маршалл вытирал руки полотенцем. — И оттого, что я тридцать лет режу и знаю, чем кончается, когда режут близко к гнили.

— Чем?

— Тем, что через три дня гниёт культя и приходится резать второй раз, а второго раза он не выдержит, — он бросил полотенце. — Выше колена надёжнее. Там мясо чистое.

Всё это была чистая правда.

И в его веке это было правильно. Хирурги этого времени резали с запасом именно потому, что не умели определить границу и не имели ничего против нагноения. Отступи повыше — и вероятность выжить растёт.

Только за эту вероятность платит человек и платит всю свою оставшуюся жизнь.

— Господин Маршалл, — сказал я. — Дозвольте мне поглядеть ногу.

Он посмотрел на меня секунды три.

— Глядите.

Я подошёл, присел и стал разматывать.

Мэри держала фонарь, хотя было светло, и держала его так, чтобы свет ложился вдоль ноги, а не поперёк. Я на неё поглядел, и она чуть кивнула. Она знала, зачем так.

Дальше я работал молча, минуты четыре.

Со стороны выглядело, будто я просто ощупывал ногу, но я искал границу.

При антоновом огне мёртвое от живого отделяется полосой шириной в ладонь, а вовсе не резкой чертой. И глазом её видно плохо, потому что кожа над живым мясом тоже успевает потемнеть.

Зато её можно найти руками.

Первое — тепло. Я вёл тыльной стороной пальцев снизу вверх, медленно, и слушал, где кончается холод. Мёртвое холодное, живое тёплое, и переход чувствуется отчётливо, если не спешить.

Холод кончился на четыре пальца ниже колена.

Второе — чувствительность. Я взял иглу и стал колоть, начиная снизу, спрашивая через Мэри. Внизу он не чувствовал ничего. На середине голени сказал, что тупо. А на ладонь ниже колена дёрнулся.

Третье — кровь. Я уколол глубже в двух местах. Внизу не пошло вовсе. Выше границы выступила капля — красная, а не тёмная.

Четвёртое, самое важное.

Я подвёл пальцы под колено, в ямку, и нашёл пульс.

Он был. Слабее, чем на здоровой ноге, но отчётливый.

— Мэри, — сказал я тихо. — Подведите пальцы сюда, под колено.

Она поглядела на отца. Отец стоял к нам спиной, у окна.

И она подвела. Стояла так секунды три, потом убрала руку.

— Есть, — сказала она.

— Скажете ему?

— Нет, — Мэри посмотрела мне в глаза. — Скажете вы. Мне он ответит, что я не хирург. А вам ответить так не сможет.

И прибавила тише, уже отвернувшись:

— Я нынче второй раз за вас говорю. Вы заметили?

Я разогнулся.

Мэри поставила фонарь на табурет.

— Господин Маршалл. Дозвольте, я скажу. Резать надо ниже колена.

— Где именно?

Он спросил это раньше, чем возразил, и я понял, что он меня уже слушает.

— Холод кончается на четыре пальца ниже колена, — сказал я. — Резать надо на два пальца выше этого места, чтобы хватило на лоскут.

— На лоскут, — повторил Маршалл. — Стало быть, вы и про лоскут думали.

— Без лоскута будет нечем закрыть. А закрывать надо кожей, которая живая.

Маршалл выпрямился и поглядел на меня уже совсем иначе.

— Молодой человек, — сказал он холодно. — Вы у меня в доме второй раз.

— Так точно.

— И вы предлагаете мне оставить ему гниль.

— Я предлагаю не оставлять. Сэр, я вам не про науку скажу, а про то, что видел руками. Извольте проверить сами, я подожду.

Он проверил. За это я его после уважал, и уважал крепко.

Он мог меня выставить. Он был у себя дома, тридцать лет резал и разговаривал с подлекарем чужого флота, который годится ему в сыновья.

А он взял иглу и присел.

Проверял он тем же порядком, что и я: тепло тыльной стороной пальцев, игла снизу вверх, кровь в двух местах. И, наконец, пальцы под колено.

Поднялся он не сразу.

— Пульс есть, — сказал он.

— Есть, — кивнул я.

— Слабый.

— Слабый, а есть, — я подался вперёд. — Господин Маршалл, ежели там пульс, значит, туда идёт кровь. А куда идёт кровь, там живое, и там будет заживать.