Механизатор 82. Том 2 (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 10

Вторым вопросом были запчасти.

Тимофеев доложил, что по апрельской заявке пришло четыре наименования из девятнадцати, а по остальным ответ — «в третьем квартале».

— Это как понимать?

— Это понимать как «в четвёртом».

Аркадий Павлович потёр лицо.

Он вообще в этом июне выглядел усталым, и усталость у него была не от работы, а какая-то накопленная. После февраля он со мной здоровался — не приветливо и не сухо, а ровно так же, как со всеми, и это, по-моему, стоило ему усилий.

— Ну и что делать?

— Своими силами, — сказал Лобанов.

— Чем «своими»?

— Мещеряков точит, Гуров кузнечит. Что можем — делаем сами, чего не можем — ждём. — Лобанов помолчал ровно столько, сколько было надо. — Импортозамещение.

В кабинете сделалось на секунду тихо.

Не оттого, что кто-то удивился, а оттого, что слово было длинное и его надо было пропустить внутрь.

— Это откуда? — спросил председатель.

— Так говорят.

— Где говорят?

— Везде говорят.

Аркадий Павлович подумал и повернулся к Пыжову, который вёл протокол.

— Запиши. Так и запиши: своими силами, импортозамещение. — Он попробовал слово ещё раз, губами, про себя. — Хорошо звучит.

Пыжов записал.

Три дня.

В субботу я уронил это за столом, между холодцом и жаткой, уронил из чистого озорства, чтобы посмотреть, что будет. Во вторник оно вошло в протокол заседания правления колхоза «Заря».

Я сидел под графиком отёлов, считал и ловил себя на том, что доволен, как мальчишка.

Само слово я, между прочим, помнил превосходно.

В прошлой жизни оно у меня года три подряд не сходило с телевизора, и произносили его с таким лицом, будто изобрели порох, и к пятнадцатому году от него у меня начиналась изжога.

Лобанов сидел прямо и в мою сторону не посмотрел ни разу.

Мой вопрос прошёл за четыре минуты.

Я встал и доложил: косилок пять, на ходу две с половиной, ножи перебираю сам, грабли одни, у вторых нет пальцев и не будет, пресс с прошлого года не открывали. Меня спросили, успеем ли к двадцать пятому. Я ответил, что по косилкам успеем, а по граблям нет.

— Значит, валки будем гребать вручную.

— Значит, вручную.

На этом со мной закончили, и я сел обратно, и надо было уходить, но я не ушёл.

Последним вопросом стоял Ганин.

— Ну. — Председатель посмотрел на часы. — Давайте.

Ганин встал.

Он достал из портфеля бумагу, поправил очки и начал читать — ровно, отчётливо и целиком, включая шапку.

— Акт обследования технического состояния жилого дома по улице Новой, дом четыре. Комиссия в составе: Ганин Эдуард Вениаминович, инженер по технике безопасности; Гнидин Виктор Алексеевич, механизатор; Загорулько Михаил Петрович, механизатор. Дата составления: тринадцатое июня тысяча девятьсот восемьдесят третьего года.

Кто-то в углу хмыкнул.

— Пункт первый. Выпуск канализации от установленного санитарного прибора выведен под основание дома и не подключён ни к какой системе. Выгребная яма отсутствует. Пункт второй. Плита газовая четырёхконфорочная установлена, к источнику газа не подключена, баллон не поставлен. Пункт третий. Водоснабжение отсутствует, при этом установлены ванна чугунная и раковина с двумя кранами. Пункт четвёртый. Штукатурка внутренних стен на момент обследования влажная на ощупь; отслоение обоев по верхнему шву в обеих комнатах на протяжении соответственно двух целых четырёх десятых и трёх целых одной десятой метра. Пункт пятый. Отмостка по периметру здания отсутствует. Пункт шестой…

К шестому пункту в кабинете смеялись.

Смеялись не зло. Смеялись так, как смеются, когда взрослый человек всерьёз, по форме и с подпунктами, докладывает про то, что у него не так лежит носок.

Ганин дочитал все восемь.

Потом сложил бумагу и остался стоять.

— Всё?

— Всё.

— Слушай. — Аркадий Павлович откинулся на стуле. — Эдуард… как тебя… Вениаминович. Ты у нас неделю.

— Восемь дней.

— Восемь дней. Ты понимаешь, что у нас в селе триста сорок дворов и в двухстах из них уборная во дворе? С ведром. И бабы туда зимой ходят в валенках. И ни один мне про это акта не приносил.

По кабинету пошло согласное движение.

Довод был хороший.

Довод был, если честно, лучший из всех, какие тут вообще можно привести, и вся комната это почувствовала, и Ганин почувствовал тоже — я видел, как он на секунду опустил глаза.

— Понимаю. Но в этих двухстах дворах уборная во дворе, и это ничего не нарушает. А у меня в доме установлен прибор, который никуда не выведен.

— И что?

— И то, что дом принят по акту от тридцать первого марта.

Вот тут стало тихо по-настоящему.

Гаврилыч поднял голову от своих бумаг.

— Акт приёмки составлен по форме, — заторопился он. — Подписан комиссией, проведён по учёту, сдан в район в квартальной отчётности.

— Кем подписан? — спросил Ганин.

И я понял, что он не понимает, что делает.

Он спросил это деловито, как спрашивают номер накладной. Он не имел в виду ничего, кроме того, что спросил: ему нужна была фамилия, чтобы знать, к кому идти дальше.

А в кабинете сидели семь человек, которые знали, кто подписывал.

Аркадий Павлович смотрел в стол.

Пауза тянулась секунды три, и в эти три секунды кто-то должен был что-нибудь произнести, и произнёс Лобанов.

— Слушайте. — Он развернулся вполоборота. — А он там вообще живёт?

— В смысле? — не понял председатель.

— В прямом. Он там ремонт делает. Он там яму копает. Я мимо езжу, я вижу. — Лобанов говорил спокойно и на Ганина не глядя. — Дом дали под жильё. Если человек в нём не живёт, а обследует, — может, ему и не надо? У нас очередь. У нас Гнидин пятый год.

— Я в нём живу.

— Ты в нём ночуешь.

— Это одно и то же.

— Это не одно и то же. — Лобанов кивнул на бумагу. — Тут вон его подпись стоит. Гнидина. Он тебе, знаешь, что подписывал? Он тебе подписывал, что дом негодный.

В кабинете задвигались.

Это был выход, и его увидели все одновременно, и всем сразу стало легче, потому что разговор ушёл от акта тридцать первого марта туда, где никому ничего не грозило.

Я встал.

— Аркадий Павлович.

— Что ещё?

— Вы Гнидина в это не тащите.

— Кого?

— Гнидина. Он на этот дом пять лет пишет. Он вам подпишет что угодно, хоть за, хоть против, и вы это знаете не хуже меня.

Лобанов повернулся ко мне.

— А что я такого сказал?

Ответить я не успел, потому что зазвонил телефон.

Телефон в кабинете стоял один на весь колхоз, звонил редко, и, когда звонил, всё останавливалось. Председатель снял трубку и немедленно заорал в неё, что машина ушла в семь утра, и что если её там нет, то он не знает, где она, и пусть смотрят у себя.

Разговор занял минуты четыре.

Когда он положил трубку, заседание было кончено.

— Ладно. — Аркадий Павлович ни на кого не смотрел. — Поручить Тимофееву разобраться. Гена, запиши: поручить. Всё, товарищи, я в район в четыре.

Все встали.

Ганин стоял со своей бумагой посреди кабинета и ждал, что ему что-нибудь скажут.

Ему ничего не сказали.

Гнидин поймал меня у крыльца конторы.

Новость дошла до него быстрее, чем я успел выйти, и я даже не стал прикидывать, кто донёс, потому что доносить тут было некому: в кабинете сидело девять человек, и у восьмерых были жёны.

— Мне сказали, ты за меня заступался.

— Я за тебя не заступался.

— А чего делал?

— Не давал тобой размахивать.

Гнидин посмотрел на меня, и я по его лицу увидел, что сказал не то.

— Ну и зря. — Он сплюнул под ноги. — Пусть размахивают. Мне не жалко. Мне дом нужен, Петь.

— Я знаю.

— Ни хрена ты не знаешь.

Он пошёл через дорогу, и на середине обернулся.

— Ты ему скажи, — крикнул он, — пусть яму копает поглубже! Мне пригодится!

И засмеялся, и было слышно, что смеётся он не над Ганиным.

Вечером я пошёл домой другой дорогой и завернул на Новую.