Горький хлеб (СИ) - Чайка Дмитрий - Страница 11

— Да-а! — промычал он, подперев щеку рукой. — Полсолида псу под хвост. Но хоть мясорубку на цветной металл сдам. Не так обидно. Значит, пускаем в дело запасной план.

Запасным планом был прибор из трех параллельных ножей с двумя ручками. Работать с таким намного проще, чем с обычным тесаком. Знай, дави туда-сюда и перекатывай полукруглые лезвия.

— Ну, хоть так, — вздохнул Марк, когда нужный агрегат принял на вооружение сначала Крисп, а потом Зоя. Их восторгу не было предела.

— Старший! — ревел Крисп. — Да это же… Это же… У меня слов нет!

— Если нет слов, будем больше мясных блюд делать, — сказал Марк. — Например, люля. Знаешь, что такое люля, Крисп? По лицу вижу, что не знаешь. Ладно, так и быть, научу. И нужно исиции продавать (1). Заодно и нераспроданный хлеб в дело пойдет.

— Ты хочешь класть хлеб в честные исиции? — не поверил своим ушам Крисп. — Да нас же побьют!

— Мы не станем жарить обычные исиции, — покачал головой Марк. — Это блюдо называется котлеты! Их делают с хлебом. Это дешевле.

Пока Марк пытался упростить работу кухни, Рим все сильнее лихорадило. Новый префект Петроний Максим (2) грозил пекарям страшными карами, но добился прямо противоположного эффекта. Зерно продолжило дорожать, а следом за ним — хлеб. В Городе в достатке было и бобов, и рыбы, и мяса, но отсутствие хлеба означало для римлян голод. Они не понимали, как можно жить без хлеба, а многие и вовсе питались почти исключительно им.

— Люди префекта лютуют, — сказал Савва, когда товарищество пекарей собралось в очередной раз. — Я пока цены держу, но на весь год зерна не хватит.

Сели они у входа в пекарню, отворив настежь двери, чтобы впустить внутрь живительную прохладу. Вечером на улице необыкновенно хорошо, а печи остывали медленно. Сидеть внутри уж очень жарко.

— Для анноны зерна меньше дают, а урок такой же требуют, — с тоской заявил Курций. — Беда просто. На плохое нас толкают. Уже многие начали вес снижать. Хлеба выше делают, чтобы никто не догадался.

— Отруби есть и мучной отсев, — намекнул Тит. — Возьми у нас.

— Об этом и хотел попросить, — кивнул Курций. — Боюсь, придется подмоченное зерно брать. Оставьте отруби и отсев, Христа ради. Не отдавайте другим.

— Цена и на отруби растет, Курций, — сказал Марк. — Пекари со всех сторон идут. Да и в церковный хлеб начинаю их класть. Немного зерна у святых отцов.

— Какая будет цена, по той и возьмем, — отмахнулся старый пекарь. — Своих отрубей уже не хватает.

— Я предлагаю, почтенные, — сказал Марк, — вместо дешевого хлеба булки с начинкой печь. С мясом, сыром… Тут к цене не придерутся. Откуда префекту знать, сколько такая булка должна стоить. А если проверка придет, скажем: нет хлеба, продали.

— Дело говоришь! — зашумели пекари. — А белый хлеб и секундариус как пекли, так и будем печь. На них заработок пока есть.

— Заседание объявляю закрытым! — заявил Марк. — Отведайте новое блюдо, почтенные мастера. Люля-кебаб называется.

— Опять какое-то гуннское измышление? — пекари опасливо косились на шпажки с нанизанным мясом.

— Скорее персидское, — усмехнулся Марк. — Пробуйте.

— Вкушно! — заявил Север, который первым впился зубами в сочную колбаску. — Дециме такую возьму?

— Ну, если никто больше не будет… — Марк посмотрел по сторонам.

— Чего это мы не будем? Еще как будем! — возмутились пекари и растащили кебабы в один миг.

— Я вас оставлю, — сказал Марк, увидев озабоченного Виктора, который подавал ему знаки со стороны улицы.

— Здравствовать тебе, Марк, — сказал адвокат. — Докопался я до правды с домами Меммиев. Ошиблись мы с тобой. Их никто не захватил. Они как залог в собственность перешли.

— Как это вышло? — спросил Марк.

— Сам удивился, — поморщился Виктор. — А выглядит все так: сначала дом с дельфином у Меммиев сгорел, а потом Меммии берут в долг деньги. И берут под залог двух оставшихся домов.

— Восстановить хотели! — догадался Марк.

— Я тоже так подумал, — кивнул Виктор. — Да только следующей зимой оба дома сгорели. Совершенно случайно…

— И что в таких случаях бывает? — с замиранием сердца спросил Марк.

— Меммии получили деньги на восстановление первого дома, — пояснил Виктор. — В залог дали два оставшихся дома. Договором было предусмотрено, что при гибели или существенном повреждении залога кредитор вправе потребовать досрочного погашения займа. Оценку, скорее всего, провел частный табеллион, а подкупленные писцы ее приняли. Меммии не смогли расплатиться, и залог был продан нужному человеку. Так оба разрушенных дома перешли к кредитору за сущие нуммии, а остальное он истребовал у заемщика по суду.

— Почему Меммий с ним не расплатился? — не сообразил Марк. — У него же были деньги на ремонт.

— Кредитор знал, с кем имеет дело, — усмехнулся Виктор. — На этот долг уже наросли проценты, и вдобавок Меммии уже запустили в эти деньги свою лапу. Сенаторы бывают весьма неразумны в своих тратах. Они рассчитывали перекрыть долг поступлениями с оставшихся домов, но те сгорели.

— Оставшихся денег Меммиям на восстановление не хватило, — задумчиво произнес Марк. — А учитывая, что люди они в делах несведущие… если хуже не сказать… то деньги быстро прожили и остались без имущества. А кредитор дома восстановил, продал и неплохо заработал. Лихо!

— Не думаю, что продал, — покачал головой Виктор. — Он, скорее всего, поступил точно так же, как ты с пекарней отца. Фальшивая продажа и встречный долг на сумму покупки. Думаю, эти дома всё ещё его. И он не фигурирует ни в одной сделке.

— А кредитор не дурак, — присвистнул Марк. — Если смог провернуть такое дело, то он точно не дурак. Ты узнал, кто это?

— Нет, — развел руками Виктор. — Это почти невозможно. В Риме множество юристов-табеллионов. И у каждого десятки и сотни таблиц с договорами. Даже если ты придешь к нужному, он просто не скажет тебе правды.

Марк постоял недолго, обдумывая ситуацию, а потом недоуменно повернулся к Виктору.

— Это что же получается, можно вот так просто сенаторов разорять?

— Не просто, Марк, — покачал головой Виктор. — Очень непросто. Но надо отдать должное, исполнено все безупречно. Мое восхищение этому человеку. Он, как матерый волк. Увидел больную овцу в стаде сенаторов и прирезал ее.

— Ты ведь что-то предлагаешь? — прищурился Марк. — Я же вижу! Учти, Виктор, я не хочу жечь дома и в холода оставлять людей без крыши над головой.

Виктор с виноватым видом потупил глаза.

— Друг мой, — сказал он. — Давай забудем про дома Меммиев. Пусть сенаторы сами разбираются со своими заботами. Ты уже увидел, как в Риме зарабатывают состояния. Совершенно необязательно бегать с ножом, чтобы грабить людей. У нас есть законы. И тот, кто их знает, может сделать очень, очень многое. Вот я, например, законы знаю. А ты сделаешь остальное. Сегодня я видел инсулу, которая вот-вот рухнет. Пять хозяев, тридцать семей. Никто никого не слушает, никто не хочет договариваться. Если мы найдем способ собрать этот дом в одних руках, то заработаем очень неплохие деньги. И быть может, спасем людей.

— Спасем? — удивился Марк. — Зачем их спасать? От кого?

— От них самих! — уверил его Виктор. — Они так ненавидят друг друга, что скорее сожгут половину Субуры, чем уступят хоть на пядь. Тебе обязательно нужно сходить туда.

— Ближе к вечеру тогда, — согласился Марк. — Завтра непростой день.

1 Римляне знали и любили разнообразные изделия из рубленого мяса. Котлеты (Isicia) и особенно аналог тефтелей — globi carnis, мясные шарики.

2 Будущий император Петроний Максим, организовавший убийство Флавия Аэция, сменил на посту префекта Симмаха в начале 420 года. Оба префекта происходили из рода Анициев.

Прикормленный нотарий прислал весть, что сиятельный префект решил проверить пекарни. Всего один пирог, а сколько пользы! Товарищество пекарей почистило склады и приготовило документы, согласно которым все зерно совпадало до зернышка. Хлеба стоили установленных денег, таблицы с печатями лежали под рукой, а кладовые пугали пустотой. Марк и Тит, как добросовестные пекари, несущие повинность, стояли у печи и преданно поедали взглядом проверяющих. Делали они это напрасно, потому как внимания на них обращали не больше, чем на мебель. Нотарий, два аппаритора из префектуры и какой-то незнакомый писец из коллегии. По слухам, это новый зять магистра Либерия. Того милосердный господь наградил пятью дочерями, не дав сына. Писец проявлял невероятное рвение, которое заключалось в перемигивании с девчонкой из соседнего дома. Та строила глазки, а писец гордо выпячивал грудь и как бы невзначай поправлял нарядный пояс.