Следы на снегу - Филатова Татьяна - Страница 5

- Ты повесилась? – прямо спросила Маша.

- Нет, - ответила та. – Неужели ты думаешь, что, если бы я добралась до середины комнаты, чтобы повеситься, то я не добралась бы и до окна, чтобы сбежать? Нет… Я решила задушить себя прямо здесь, на кровати. Имей в виду: это возможно, но ты успеешь передумать. Я не успела: он пришел раньше. Наверное, у него был отпуск… Он разозлился, сам накинул на меня петлю и натянул веревку. У меня была всего лишь простыня, у него – целая веревка. Зря я не ела перед этим: лучше бы это все произошло, пока я была напичкана этой его гадостью. Но я все чувствовала, я все помню…

- И все же тебя здесь не может быть. Это все та дрянь, которая была в еде. Это из-за нее я тебя вижу.

- Думай как хочешь, - сказала девушка. – Мне-то уже что? На моих руках оков нет, я больше не боюсь его прихода, мне не страшно пить воду или есть то, что он приносит с собой. Меня даже не пугают больше мыши и пауки, к которым ты, кстати, скоро привыкнешь. Но я и уйти не могу: я все еще прикована к этому дому невидимыми цепями. И не я одна…

- Сколько вас?

- Вас? – расхохоталась «другая» Мария. – Дурочка… Правильно говорить: «нас», ведь ты теперь очередная мышка в этой конвейерной мышеловке.

- Я выберусь отсюда, - уверенно сказала Маша.

- Я говорила так же… Эта детская наивность быстро тебя покинет.

Вдруг над головой послышался шорох: казалось, кто-то ползал по чердаку, кто-то, кто был намного больше мышей. Маша снова поежилась, снова стала вжиматься в стену, не сводя глаз с потолка. Ей ничего не было видно, но помутненное нейролептиками сознание само дорисовывало то, что ему хотелось, или же, наоборот, не хотелось там увидеть: Маше представлялось, как по чердаку ползает еще одна «другая», которую тот ненормальный закрыл там и все еще держит на цепи.

Боковым зрением среди черных силуэтов в темной комнате Мария вновь заметила какое-то движение. Посмотрев в ту сторону, она увидела, как в центре комнаты что-то черное, нависая над полом, раскачивалось в разные стороны, и Маша прекрасно знала, что это. Вернее, кто. Вот только она заставляла себя верить, что все это последствие неизвестных ей психотропов, которыми ее накачал тот псих. Но та, что висела в петле, раскачиваясь по комнате, стала вдруг громко смеяться, рыдая сквозь свой истеричный, жуткий смех.

- Тебе не выбраться отсюда, - хрипло проговорила она сквозь хохот и слезы. – Мы все здесь останемся навсегда… Мы всего его мышки-Машки…

Глава 2

Мария не спала. Обнимая колени, она сидела на кровати, то и дело безрезультатно дергая цепи: ничего, кроме ссадин и синяков на запястьях и ноге, она не добилась. Голова болела, но ум был ясным. Взгляд постоянно обращался к потолку – туда, в центр комнаты, где из гнилых досок торчал металлический ржавый штырь, затем – чуть дальше, к грязному, сырому пятну в углу. Мыши почти безостановочно бегали по полу, то и дело заставляя Машу вздрагивать.

Послышались шаги, кто-то прошел рядом с домом у небольшого окна, своим телом на мгновение прикрыв солнце, что в него светило. Она знала, кто это, но все же надеялась, что ее обнаружит случайный прохожий, проезжий, сосед, ремонтник или даже заблудившийся турист – кто угодно, лишь бы другой живой человек: не чокнутый, не желающий ей зла и не считающий ее своей сестрой. Щелкнул замок, скрипнули петли, и в закрытое помещение ворвался свежий воздух – только тогда Маша поняла, насколько же в комнате, где ее приковали к стене, было затхло, сыро, и насколько здесь воняло прелью и разложением.

- Доброе утро, сестренка, - радостно произнес ненавистный ей голос. – Как спалось?

- Ты прекрасно знаешь, как мне спалось, - равнодушно, почти грубо ответила ему Маша. – Ты же сам подмешал мне чего-то в еду.

- Ох, самую малость, - махнул рукой похититель. – Это начальная доза. Но мы сможем ее сохранить, если я не замечу за тобой никаких странностей.

- Странностей? За мной? – удивленно ухмыльнулась Маша.

- Ты аналитик, верно? – спросил молодой мужчина в медицинской маске. Кепка и очки также были на нем. – Ты наверняка проанализировала все происходящее, ведь так? Сделала собственные выводы, какие-то умозаключения…

- Разумеется, - ответила Маша.

- И какой твой вердикт?

- Ты обыкновенный псих, травмированный в детстве. Вас с сестрой по какой-то причине разлучили, если она, эта самая сестра, вообще когда-то существовала. Психом ты, вероятно, был уже тогда, раз по прошествии восемнадцати лет она ни разу не искала встречи с тобой. Однако навязчивая идея не давала тебе жить, а это уже попахивает паранойей. Подозреваю, что твой род деятельности связан с медициной, однако наличие у тебя рецептурных препаратов я могу объяснить двумя способами: первый – ты сам медик или фармацевт и попросту воруешь их, второй – и к нему я склоняюсь больше – ты являешься пациентом врача-психиатра, рассказываешь ему о галлюцинациях и прочей ереси, которой у тебя, возможно, и нет, чтобы заполучить рецепты и беспрепятственно впрок закупать те или иные пилюли. И вместо того, чтобы лечить свою больную головушку, ты кормишь этой дрянью рыжих тридцатилетних девиц, называя их притом сестренками. Почему я склоняюсь к этому варианту? – тебе неведомы эмпатия, сочувствие, жалость, сострадание. Ты психопат, который может убить женщину, причем не просто убить, а предварительно доведя ее до безумства, медленно издеваясь над ее разумом и телом. Одного я не могу до конца понять: зачем ты прячешь лицо? Ты стесняешься себя? Вполне вероятно. Ты жаждешь найти сестру, но при этом считаешь, что она в этой жизни достигла куда большего, чем ты, а потому прячешься, ведь, если ты прав, и я действительно тебя когда-то и где-то видела, вероятно, вспомнив нашу встречу, я пойму, что ты ничего из себя не представляешь, а потому ты будешь мне совершенно неинтересен. Скажи, я права?

Он сидел рядом с ней на кровати и медленно хлопал в ладоши.

- Нет, - после короткой паузы ответил он, прекратив хлопать.

- И вот именно сейчас ты весьма неумело лжешь, - ухмыльнулась Маша.

- Я не знаю, почему лжешь ты, - возмущенно сказал молодой человек. – А ты лжешь. Ты узнала меня, ты вспомнила меня – я это видел по твоим глазам. Не сейчас – еще вчера. Ты помнишь меня, помнишь нашу мать. Я знаю, что ты с ней сделала, но я никому этого не говорил ни тогда, ни сейчас. Я не желал тебе зла, а потому молчал, как ты мне и велела. Но все это время, все эти годы я ждал, когда ты найдешь меня, а ты все не искала.

- Ты больной, - ответила Маша.

Она медленно повернула голову вбок, потому что ей показалось, что на полу около кровати – там, где стояло ведро, что-то ползло. Что-то, что было крупнее вездесущих мышей. Молодой человек насторожился, наблюдая за ее действиями, а Маша, медленно склоняясь к полу, забыла, кажется, что она здесь не одна.

- Рука… - проговорила она и, опустив голову вниз, чтобы заглянуть под свою кровать, закричала на весь дом: впервые с того момента, как здесь оказалась.

- Что там? – недовольно и злобно спросил ее тюремщик, вскочив с ее постели. Маша же снова забилась в угол кровати и, трясясь и дрожа от страха, обняла свои колени.

- Что ты со мной сделал? – кричала она. – Там – она!

- Кто она?

- Другая…

Рассмеявшись, молодой человек наклонился, заглянул под кровать, и, ничего не увидев, взял ведро.

- Пойду вылью. Не волнуйся, можешь меня не стесняться. К тому же ты не первая, за кем я выношу ведра. Ты хотя бы мне родная, не то, что они…

- Но я видела под кроватью рыжую девушку, - против собственной воли говорила Маша, не имея сил замолчать. – Мертвую.

- Нельзя делать большой перерыв между приемом лекарств, - вздохнул похититель. – Потерпи пять минут. Вернусь, решим этот вопрос.

Маша проклинала себя: она дала волю чувствам, она закричала, а потом и вовсе чуть не расплакалась. Нельзя. Нельзя показывать кому-либо свою слабость, тем более ему. Но она испугалась. Испугалась до смерти, как не было уже очень давно. Она отчетливо видела рыжеволосую девушку с мертвенно-бледной кожей, чье тело было сложено под кроватью так, как складывается кузнечик. Она видела ее круглые глаза, которые смотрели прямо на Машу и в которых не было жизни. И сейчас Маша была уверена, что мертвая рыжая девушка все еще сидит под ее кроватью, и именно ее рука тогда и показалась, а, значит, та нарочно сделала это.