Душегуб - Коробов Борис - Страница 17

Дилара не отпрянула. Её пальцы лишь чуть сильнее сжали его руку. Ни тени сомнения. Только стремительная переоценка всей ситуации.

Это было незадолго до вступления в Конгрегацию, незадолго до смерти Давида. Осенний вечер за окном тонул в серой, бесслезной мгле, точно отражая то, что творилось у него внутри. Давид вошёл в подвал здания — приземистое здание из советского жёлтого кирпича, пахнувшее влажным камнем, слабой хлоркой и сотнями утрат. «Аркадия».

Зал был невелик. Складные стулья, стоящие неровными рядами, скудный свет от матовых плафонов, не способный разогнать сгущающиеся в углах тени. Он сел у прохода, в последнем ряду, чтобы иметь возможность уйти, не привлекая внимания. Он ненавидел эти собрания. Ненавидел необходимость быть здесь, но и не приходить не мог. Это был его крест — долг перед теми, кто прошёл тот же ад, и молчаливая надежда, что, возможно, он найдёт здесь глоток чего-то, что заткнёт дыру в его душе.

Люди вокруг него были разными — седовласые старики с пустыми глазами, молодые парни с подрагивающими руками, женщины, чьи лица казались высеченными из грани скорби. Некоторые перешёптывались, большинство молчало. Воздух был тяжёлым, насыщенным невысказанной болью, и Давиду приходилось регулировать дыхание, чтобы не захлебнуться этим миазмом чужих травм.

Потом на небольшое возвышение, заменявшее сцену, вышел он.

Мехмед.

Он не был похож на солдата. Высокий, прямой, в простом, но качественном свитере. Его седые волосы были аккуратно собраны в низкий хвост, борода, такая же седая, тщательно подстрижена. Лицо — умное, со спокойными, внимательными глазами и сетью морщин у их уголков — не было изуродовано яростью войны. На нём лежала печать не пережитого ужаса, а глубокого понимания. Он не носил свою боль на рукаве. Он, казалось, переплавил её во что-то иное.

— Добрый вечер, друзья. — Его голос был негромким, но он заполнил собой всё пространство зала без усилия. Он не говорил — он резонировал. В его интонациях не было пафоса или призывов к патриотизму. Была лишь тихая, неумолимая ясность.

Давид слушал вполуха, уставившись в свои руки. Он ждал стандартных фраз о долге, героизме, памяти. Но Мехмед говорил о другом.

— Мы часто носим свою боль как единственное, что у нас осталось, — говорил Мехмед, его взгляд скользил по лицам в зале, задерживаясь на каждом на секунду. — Мы лелеем её, боимся отпустить, потому что без неё — кто мы? Люди, которые просто вернулись домой? Но дом изменился, и мы изменились.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Но боль — это не сущность. Это рана. И как любая рана, она требует не того, чтобы её бесконечно трогали, а чтобы ей дали зажить. Пусть и оставив шрам. Шрам — это память. Боль — это тюремщик.

Давид невольно поднял взгляд. Эти слова резанули его по живому. Он сам был своим тюремщиком. Его жизнь после войны, как ему казалось, была лелеемой болью, оправданием его существования на грани.

— Вы не одни, — продолжал Мехмед, и это не звучало как банальное утешение. Это звучало как констатация факта. — Ваша боль уникальна, но её природа универсальна. Страх, гнев, чувство вины… они не делают вас слабыми. Они делают вас живыми. Позвольте себе это чувствовать. Но не позволяйте этому чувствовать вас. Заполнять изнутри.

В какой-то момент их взгляды встретились. Глаза Мехмеда были тёмными, глубокими, как колодец. В них не было жалости. Был интерес. Понимание. В них было знание. В тот миг Давиду показалось, что этот человек видит его насквозь — видит сломленного детдомовского мальчика, прячущегося под маской солдата. Видит шрамы на душе.

Давид слушал речь Мехмеда и чувствовал странное, почти физическое облегчение. Словно с него сняли часть груза. Это было опасно. Это было… тепло.

После собрания Мехмед подошёл к нему. Он не задавал дурацких вопросов. Он просто протянул руку.

— Спасибо, что пришли, молодой человек. Надеюсь, это хоть немного помогает. — Его рукопожатие было твёрдым, тёплым.

— Спасибо, — пробормотал Давид, чувствуя, как от ладони вверх поднимается приятное покалывание.

— Возвращайтесь снова, — мягко сказал Мехмед. — Иногда просто разделённое молчание — лучшее лекарство.

Давид возвращался и всегда, затаив дыхание, слушал речи Мехмеда и исцелялся. А потом он умер, а после была Конгрегация, охота и вечный бег по кругу… Он заглушил те вечера, как заглушал всё, что могло сделать его уязвимым. Но стоит отдать должное. Мехмед помог ему исцелиться.

Теперь, сидя в тишине своей квартиры, с лицом Дилары напротив, он снова чувствовал то покалывание. Но теперь он знал, что это было. Это не было напряжением. Это было предупреждение. Тихий, едва слышный голос инстинкта, который он проигнорировал.

И этот голос сейчас кричал на него из прошлого, обвиняя в слепоте. Он стоял напротив змея, и тот, убаюкивая его речами об исцелении, уже тогда примерял его душу на вкус.

— Я знаю, где он живёт. — Давид открыл дело об убийстве Маргариты и ткнул в строку с адресом одного из подозреваемых.

— Ты сиди в машине. Я пойду один. — Давид потянулся к ручке двери.

— Нет уж, погоди. — Дилара схватила его за руку. — А если это ловушка, Давид? Слишком уж всё гладко выходит. Старик-жрец, живущий в двух шагах от любовника жертвы? Это либо чудовищная наглость, либо нас ведут за нос.

— Ловушка или нет, но это единственная нить. — Его голос был ровным, но в нём слышалось напряжение натянутой струны. — Я не иду арестовывать его. Я иду навестить старого друга. Спросить, как дела. Поблагодарить за помощь тогда. Рассказать, как живу, что скоро женюсь.

— Женишься? — Дилара скептично посмотрела на него.

— Ну ты поняла, — отмахнулся Давид.

Он вышел из машины и направился к подъезду. Его взгляд был отрешённым, будто он видел не кирпич и штукатурку, а призрачные контуры прошлого, наложенные на настоящее. Давид был тут три раза. Приходил с другими на чаепитие к Мехмеду.

— Оставайся на связи, Волколак, — раздался голос Дилары в наушнике.

— Хорошо, мамочка.

В подъезде пахло пылью и вареньем из какой-то соседской квартиры. Тишина прерывалась детскими криками и шумом из квартир, мимо которых проходил Давид. Он поднялся на пятый этаж и нашёл нужную дверь — тёмное дерево, ничем не примечательная. Он постучал. Стук прозвучал гулко и одиноко, отдаваясь эхом на лестничной площадке.

Ничего.

Он постучал снова, сильнее.

В ответ — мёртвая тишина из-за двери.

Давид прислонился ухом к холодной поверхности. Внутри не было слышно ни шагов, ни дыхания, ни гуляющих сквозняков. Только его собственное сердце, колотящееся где-то в горле. Он отстранился, и его взгляд упёрся в дверь напротив.

Артур.

Она была такой же, ничем не примечательной. Но её существование здесь, сейчас, жгло его изнутри. Он чувствовал тягу, физическое, почти магнитное притяжение к тому, что было за этой дверью. Он знал — не умом, а костями, нервами, инстинктом охотника, — что с Артуром что-то не так. Что он не просто сосед. Он был частью этого. Уликой. Ключом. Или самой ловушкой.

Но не было ничего. Ни единого доказательства. Только это слепое, яростное чутьё, которое он не мог ни объяснить Диларе, ни даже самому себе оправдать. Одержимость, рождённая в молчании сигил и в слишком спокойном взгляде на кладбище.

Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Взорвать эту дверь напротив? Вытащить оттуда Артура и заставить его заговорить? Безумие.

Он снова повернулся к двери Мехмеда. Она была холодной, немой и непреодолимой. А за спиной висела другая загадка, тихая и, возможно, не менее опасная, которая сейчас наблюдает за ним через дверной глазок и смеётся над его глупостью. Давид застрял между двумя безмолвными стенами, и ни одна из них не давала ответа. Только шептала на языке паранойи, что он уже опоздал.

Он закрыл глаза и сконцентрировался.

Первым ушёл звук. Тишина — не просто отсутствие шума, а живая, настороженная тишина. Он отсёк её. Затем — запах лестничной клетки: пыль, старая краска, чей-то кошачий лоток тремя этажами ниже. Тоже мимо. Он нырял глубже, туда, где привычные органы чувств уступали место иному восприятию — тому, что его заставляли усердно тренировать.