Душегуб - Коробов Борис - Страница 16

— Спасибо, — выдавил он, едва слышно.

— Терять близких очень тяжело. Жаль каждого, кто уходит так рано.

Руслан скрипнул обувью по гравию, и Давид заметил, что его костяшки побелели, так сильно он сжимал платок. Боль на его лице была слишком сырой, слишком человеческой. Не сыгранной. В горле у Давида встал ком.

— Спасибо вам… за слова.

Давид развернулся и стал уходить. Подходя к выходу, он замер.

Сперва — ничего. Только холодный ветер кусал разгорячённое лицо. А потом что-то изменилось. Воздух стал плотнее, словно перед грозой, когда небо ещё чистое, но кожа уже знает: будет удар. Сердце забилось сильнее — не от страха, а от древнего инстинкта, того самого, что заставлял его предков замереть у входа в пещеру, почуяв хищника.

Он обернулся.

Артур стоял в тени деревьев, невидимый для других. Не прятался — просто находился там, где темнота сама укрывала его, как плащом. Стоял всё это время и наблюдал. Боясь выйти — или не считая нужным?

Их взгляды встретились.

В глазах Артура не было ужаса, раскаяния или вызова. Только интерес. Спокойный, изучающий, почти коллекционерский — как у человека, который знает, что за ним наблюдают, и ровно ничего не боится. Так смотрят на редкого жука в банке: любопытно, но не более.

Давид сжал кулаки. Желваки заходили под кожей. Он ждал — ждал, чтобы хоть одна из множества сигил на его теле дала о себе знать. Хоть малейший щипок. Хоть слабый укол — предупреждение, намёк, знак. Пусть крохотный, но отклик. Сигилы, всегда бывшие частью его тела, его чутьём, его оружием, сейчас ощущались как мёртвые татуировки. Пустые, глухие, предательски инертные. Он напряг плечи, приказал им проснуться — ничего. Только холод собственной кожи и нарастающий гул крови в ушах.

— Волчонок? — раздался голос Дилары в наушнике. — Давид, ты слышишь меня?

Зрачки Давида сузились. Мир вокруг перестал существовать — только тень под деревьями и фигура в этой тени. Мышцы ног напряглись, сухожилия натянулись до звона. Пять прыжков. Всего пять. Он уже видел эту траекторию — первая точка, вторая, бросок, захват. Тело пело от готовности, адреналин хлынул в кровь, сердце грохотало так, что заглушало голос в наушнике.

— Я вижу его, — прошептал Давид.

Слова вырвались сами — тихие, хриплые, почти животный рык. Он уже подался вперёд. Ещё секунда — и…

Сигилы молчали. Не просто молчали — сопротивлялись. Давид впервые ощутил это различие: не тихая готовность, не ожидание, не пауза перед прыжком. Стена. Глухая, каменная, непробиваемая стена там, где всегда был открытый канал. Словно кто-то выключил рубильник. Словно сама его сила говорила ему: «Не сейчас. Не с ним. Опасно».

Он заставил себя выдохнуть. Медленно, с усилием, как выталкивают воду из лёгких после того, как едва не захлебнулся. Кулаки разжались. Мышцы, готовые к прыжку, налились тупой, ноющей болью — плата за невыполненный приказ.

Преследовать сейчас, без единой зацепки, вслепую — значило раскрыть себя. Спугнуть настоящую добычу. А хуже того — ввязаться в бой, к которому его собственная сила отказывалась быть причастной. Такого ещё не случалось. Никогда.

Артур, будто почувствовав его решение, чуть склонил голову. Не насмешливо — изучающе. А затем отступил на шаг назад, в темноту, которая приняла его с той же естественностью, с какой вода принимает камень. Только ветер шевельнул ветку на том месте, где он только что стоял.

Давид выпрямился. По спине стекал холодный пот. В наушнике Дилара повторяла его имя, но он ответил не сразу. Он смотрел в темноту и чувствовал, как в груди остывает ярость, сменяясь чем-то куда более тревожным — вопросом, на который у него не было ответа.

— Я иду к тебе?

— Нет, — с горечью выдохнул он. — Кажется, мы ошиблись.

Они вернулись в квартиру. Дилара первой сбросила куртку и бросила её на спинку кресла. Давид закрыл дверь, повернул замок и прошёл на кухню. Через минуту он вернулся с бокалом и сел в кресло, вытянув ноги.

Дилара подошла ближе. В её взгляде уже не было легкомыслия — только усталость.

— Ты так надеялся, что убийца будет одним из них?

Давид закрыл глаза, снова вызывая в памяти образ Артура. Не его лицо, а свою собственную реакцию. Сигилы молчали. Но что-то внутри него уже подняло голову и завыло в тишине. Это ещё не конец.

Воздух в квартире застоялся, пропитанный электрическим напряжением от экрана и тихим яростным шипением невысказанных мыслей. Давид снова и снова возвращался к фотографии Артура. Он и сам не понимал, почему так зациклился на нём. Почему именно он должен был быть убийцей… воргуллом. Дилара всё это время сидела напротив молча, и Давид, кинув на неё взгляд, подумал, что она точно знает больше, чем говорит, но будто испытывает его, молчит. Он сам, своим ходом, должен понять и найти ниточку, ведущую его к монстру, а там, в конце, она, улыбнувшись, выдохнет и скажет: «Ну наконец-то». Только всё это не очередное испытание, а монстры зачастую — это простые люди.

Отчаяние, холодное и липкое, стало подбираться к его горлу.

Дилара облокотилась о стол; её взгляд был серьёзным, лишённым привычной насмешки.

— Ты зациклился на файлах, Давид. Ищешь ответ здесь. Оставь их в покое. — Она указала на экран, где были фотографии убитой, Руслана и Артура. — Но он не здесь. Ты же сам говорил — ты видел его. Не в отчёте, а здесь. — Она легонько ткнула пальцем ему в висок.

Он поднял на неё глаза. Усталые, полные разочарования.

— Я пытался. Я возвращался туда снова и снова. Я помню каждый звук, каждый запах… его лицо. Но это ничего не даёт. Просто лицо.

— Чьё-то лицо, — поправила она мягко. — Оно должно быть чьим-то. Никто не появляется из ниоткуда. Даже призраки когда-то были людьми.

Её слова попали в цель. Он закрыл глаза, откинув голову на спинку стула. На этот раз он отбросил попытки анализировать, сопоставлять, искать логику охотника. Он просто позволил памяти залить себя, как прилив. Видение нахлынуло с новой силой. Барабаны. Запах крови и воска. Фигуры в мантиях. И он… жрец.

«Сосредоточься на лице. Отступи от ужаса, вглядись в детали».

Седые волосы, собранные в хвост. Орлиный нос. Глубокие морщины у рта. Шрам? Да, маленький, едва заметный шрам над левой бровью. И глаза… в них был не только фанатичный блеск. В них была тяжесть. Возраст. Знание. Это было лицо, которое он видел. Не в кошмаре. В реальной жизни. Он заставил себя отступить от видения, погрузиться в архивы собственной памяти, ища совпадение, вписывая эти черты в знакомые образы. И наткнулся.

Собрание. Душный зал, пахнущий пылью и старым деревом. Он приходил сюда иногда, выполняя формальность, отдавая долг и ища излечения. Голос, звучавший со сцены, — спокойный, глубокий, пронизанный неизбывной грустью и странной, гипнотической силой.

«Война оставляет шрамы не только на теле, но и на душе. И некоторые из нас учатся черпать силу из этих шрамов…»

Давид мысленно поднял взгляд на того, кто говорил. И узнал.

Ледяная волна прокатилась по всему телу. Не страх. Нечто худшее — абсолютное, всепоглощающее омерзение, от которого свело желудок.

Старик. Седая борода, собранная в хвост. Орлиный нос. Шрам над бровью. Мехмед-ага. Уважаемый человек, чьи речи о мире и исцелении собирали толпы потерянных в жизни людей. Тот, кто пожимал ему руку, смотря в глаза с отеческим пониманием. Тот, чьё прикосновение тогда вызвало у него смутную, едва уловимую дрожь, которую он списал на усталость.

Давид резко вдохнул, и его глаза широко распахнулись. Он смотрел на Дилару, но не видел её. Он видел это чудовищное наложение — святого старца и кровавого жреца. Два лика, слившиеся в одном человеке.

Он медленно покачал головой, пытаясь отринуть невыносимую истину.

— Не может быть…

— Что? — Она положила свою руку на его сжатую в кулак ладонь. Тепло её кожи вернуло его в комнату.

Он поднял на неё взгляд, и в его глазах она прочла весь ужас этого открытия.

— Я знаю, кто он, — выдохнул Давид. Голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Я… я видел его. Говорил с ним.