Душегуб - Коробов Борис - Страница 14

— Мне всё это не нравится, Дилара, — буркнул Давид.

— А вот мне наоборот. Совет признаёт связь, — её голос стал твёрже. — Между тобой, кинжалом и тем, что нашёл Янус. Они не хотят эту связь рвать. Они хотят её… контролировать. Наблюдать. Так что да, в каком-то смысле ты стал моей проблемой. — Она снова посмотрела на него, и в её серых глазах мелькнула знакомая искорка. — Но я проблемы люблю. Особенно упрямые.

Они выехали на проспект, и город обрушился на них какофонией звуков и запахов. Давид, глядя в окно, ловил отголоски чужих жизней: смех из кафе, ссору водителей, плач ребёнка. Где-то в этой симфонии человеческого скрывалась фальшивая нота — тихий, невыносимый для него звук чужой боли, который и вёл его, как пса-ищейку, к источнику зла. Дилара вела машину, но город сам подсказывал им дорогу.

Они доехали остаток пути в молчании. Дилара остановилась у дома Давида.

— Наведи дома порядок, я скоро вернусь, волчонок.

Машина, взвыв колёсами, уехала, а Давид поднялся к себе на третий этаж. Ему не нравилось, что она будет находиться рядом. Он любил работать один или с кем-нибудь, но не с Банши. Её присутствие будет выводить его из равновесия. «Вот тебе и дисциплинарное высказывание».

Давид сел на диван и открыл файлы, которые прислал Нок. Его интересовал только один. Велиев Артур смотрел на него с фотографии, которую делают при задержании: карие глаза, прямой нос, острые брови, тонкие губы, стрижка андеркат. Что-то в нём было, в этом Артуре. Его взгляд. Давид уже видел такой — взгляд безумца. Ещё и мелкий правонарушитель. Любовник жертвы спокойно мог бы убить её на почве ревности, но то же самое можно было сказать и про жениха.

Потом он открыл фотографию Бисуева Руслана. Молодой человек в дорогом костюме, разговаривающий по телефону, сидел в ресторане: голубые глаза, спокойный взгляд, лёгкая улыбка на лице и сломанный нос, как у боксёра. Сын богатого бизнесмена, помогающий отцу вести дела. Связи наверху и деньги заставят полицию работать быстрее, но до сих пор, однако, ничего не выяснили.

Дело ведёт майор Мирзоев. Этот опер со вздувшейся страшной веной под правым глазом и уставшим лицом не раз встречался Давиду на страницах старых дел.

Давид откинулся на спинку дивана и стал рассуждать. Асланову убили между 23:15 и 23:45, вырезали сердце и ребёнка из утробы, она пролежала в парке ещё четыре часа, пока её не нашли. Давид был уверен, что действовал воргулл. Вырезанные сердце и ребёнок говорили об этом: он мог и съесть их, и отнести в укрытие для какого-нибудь грязного ритуала.

Голиаф неспроста дал это задание ему. Давид так же был уверен, что это дело может привести их к загадочному «Мастеру», а Дилара будет следить, чтобы Давид всё сделал правильно.

Он подошёл к окну и посмотрел на улицу: сколько их, среди простых, ни о чём не подозревающих людей, сколько из них, приняв зло внутри, проливают кровь ни в чём неповинных. Он откинул мысли; главное сейчас — встретиться с Ситником, а завтра побывать на похоронах Маргариты.

В дверь постучали, Давид открыл. Дилара вошла, неся с собой спортивную сумку и пакеты из супермаркета.

— Я купила продуктов и привезла свои вещи, так что мы с тобой на время сожители, волчонок. — Она бросила всё на стол и легла на диван, вытянувшись на нём и закинув ноги на подлокотник. — Я поговорила с Ситником, встречаемся с ним вечером в 20:00. Он проведёт нас в морг, и там мы осмотрим тело, а пока отдыхаем. Ты уже ознакомился с материалами дела?

— Да. — Давид посмотрел на часы: 14:30. Целый день провести с ней было пыткой. Он снова разглядывал её, снова задерживал взгляд на её лице, груди, на бёдрах…

— Я в душ. — На мгновение в воздухе повисло нечто большее, чем просто объявление о гигиенических процедурах. Это была грань, которую он отчаянно боялся переступить. Её ответный взгляд, тяжёлый и понимающий, был ему ответом.

— Эй! Я тоже хотела! — донёсся её голос уже из-за захлопнувшейся двери, но в нём слышалась не досада, а тихое торжество. Она знала, что он сбегает не от неё, а от себя.

Когда Давид вышел из ванной, она хозяйничала на кухне с преувеличенной лёгкостью, но он заметил, как Дилара на секунду замерла, вглядываясь в пламя конфорки. Завидев Давида, она улыбнулась и стала накрывать на стол.

— Омлет слегка подгорел, но, думаю, есть можно. Уж извини, я не привыкла готовить.

— Да, — сказал он, садясь за стол. — Нужно поесть.

Омлет и правда сгорел, но, чтобы не обидеть напарницу, Давид съел всё без остатка и запил кофе, надеясь перебить вкус во рту, но получилось только хуже.

— Всё настолько ужасно? — спросила Дилара, заметив его выражение лица.

— Нет, нормально… — пробормотал он, доедая последний кусок. — Спасибо. — Это короткое слово, вырвавшееся почти против его воли, повисло в воздухе, означая куда больше, чем просто благодарность за несъедобный омлет.

— Давид, — её голос стал мягче, почти интимным, без той сухой командной стали, что звенела в нём минуту назад. — Ты выглядишь усталым. Я могу уйти, если…

Он моргнул — и комната исчезла.

Тёмный переулок. Ночь, густая, как дёготь. Запах мокрого асфальта, мочи и крови — его собственной крови, растекающейся из раны в боку. Он лежал и смотрел в небо, которого не видел. Сил не оставалось даже на страх. А потом из тьмы выплыло лицо — бледное, с глазами, в которых горел не свет, а решимость. И голос — её голос: «Живой. Хорошо. Теперь держись».

Вспышка погасла так же резко, как появилась. Он снова сидел за столом в тусклом свете лампы, а она всё так же ждала ответа — терпеливо, без давления, но с тем самым вниманием, от которого не ускользала ни одна деталь.

— Нет, — ответил он. Его голос прозвучал ровнее, чем он ожидал. — Всё хорошо.

Она не поверила — он видел это по едва заметной тени, скользнувшей в её глазах. Но она умела принимать ответы, которые ей давали, не требуя большего. По крайней мере, когда сама этого хотела.

Дилара улыбнулась, но глаза её блеснули вопросом.

— До того как встретимся с Ситником, — сказал Давид ровно, — поедем в Центральный Парк. Хочу осмотреться там.

— Хорошо. — Дилара встала из-за стола и стала убирать пустые тарелки. — Выезжаем через полчаса. Мне тоже нужно в душ.

Дилара припарковалась в тени платана, мотор стих. Давид первым вышел из машины, вдохнул прохладный воздух, пропитанный запахом влажной листвы.

Центральный парк Баку раскинулся на месте снесённых построек. 35,5 гектара зелени, тысячи деревьев и кустарников. Живописный уголок, наполненный детскими голосами днём и полной тишиной по ночам. Сейчас он выглядел стерильным, почти театрально спокойным. Лужайки были ровно подстрижены, деревья выстроились в строгие ряды, будто скрывая за собой что-то. Они пошли по аллее мимо двух лабиринтов из растений. Дети катались на велосипедах вдалеке, кто-то играл на гитаре возле фонтана. Но всё это казалось искусственным, как декорации, за которыми прячутся подмостки страха и насилия. Повернув влево от «Тендир Хамамы», они прошли вперёд ещё несколько метров.

— Вон, — указала Дилара пальцем. — Та камера засняла жертву в 23:12.

Через три минуты она будет мертва. Напарники подошли к дереву, возле которого нашли Маргариту. Давид присел, потрогал траву и закрыл глаза.

— Что-то учуял, волчонок?

Давид приложил палец к губам, потом резко поднялся и пошёл обратным путём по предполагаемому маршруту Марго к входу в парк. Он остановился и оглядел парк. Дилара догнала его и, сложив руки на груди, внимательно наблюдала за Давидом. Он стоял напряжённый, будто каждое дерево, каждая крона шептали ему правду.

— Ничего. — Это слово обожгло его изнутри сильнее любого проклятия. Его инстинкты, его дар — всё, что делало его Волколаком, оказалось бесполезным. Он не чуял зверя, лишь призрак его деяния, и это было унизительно.

Сумерки опустились на город, когда «Тойота» остановилась у чёрного бокового входа судебно-медицинского морга. Здание словно растворялось в сером воздухе — невзрачное, безликое; здесь, в холодном бетонном блоке, скрывались десятки историй, о которых молчали. Если парк притворялся островком жизни, но был лишь красивой упаковкой для смерти, то морг, напротив, не притворялся ничем. Он был честен в своей ледяной, антисептической правде.