Душегуб - Коробов Борис - Страница 12

Давид сделал несколько шагов вперёд, остановившись на почтительном расстоянии от стола. Он чувствовал на себе тяжесть четырёх пар глаз.

— Доложите о вчерашней операции. Начиная с момента задержания цели номер семь и заканчивая вашим уходом из квартиры на проспекте Нефтчиляр. — Она сделала паузу. — Опустите ваши субъективные впечатления.

— И запомните, агент, — вмешался другой член Совета — Аэрис, худой мужчина с очками в тонкой оправе. — Здесь ценятся факты, а не оправдания. — Его лицо с орлиными чертами казалось вырезанным из старого дерева: острый нос, глубокие морщины, тонкие губы, сложенные в брезгливую усмешку. Он сидел неестественно прямо, и каждое его движение было выверенным, скупым, педантичным. Давид слышал о нём: старик славился своей дотошностью, ненавидел отчёты с помарками и мог часами перебирать показания свидетелей, выискивая противоречия. Говорили, что он помнит наизусть каждый устав Конгрегации и каждое дело, раскрытое за последние сорок лет.

«…заёбыш, но ему тоже можно верить. С оговорками. Но можно».

Давид кивнул. Он начал говорить, как и советовала Дилара: коротко, чётко, без лишних деталей. Наблюдение за целью, задержание в бане, странное видение у двери, ожидание, прибытие Януса, допрос… Он опустил только свои сомнения, свой сон, ужас и последний, леденящий душу взгляд взрывающихся глаз. Он закончил, стоя по стойке смирно, глядя в пространство над головами членов Совета.

Наступила тишина, нарушаемая только тиканьем старинных часов на стене.

— Вы подтверждаете, что оперативник Янус применил к задержанному технику глубинного сканирования памяти, приведшую к летальному исходу, вопреки прямому запрету протокола «Альфа»? — спросила госпожа Саадат.

— Подтверждаю, — кивнул Давид.

— И вы не пытались вмешаться? — в голосе другого, грузного мужчины с каменным лицом, коротко постриженными волосами и длинной бородой, собранной в косичку, звучало обвинение. Голиаф — второй после Саадат значимый человек в Совете и всей Конгрегации. Больше в размерах даже, чем Янус, и чей голос потрясал зал Совета своим басом. Крупный, нет — огромный, почти великан. Даже сидя он возвышался над остальными членами Совета. Плечи — шириной с дверной проём, руки — толщиной с ногу обычного человека. Его лицо — изуродованное шрамами — старыми, белыми, похожими на карту неизвестной страны. Один шрам, самый глубокий, тянулся от правой брови до подбородка, рассекая губу и оставляя лицо асимметричным, почти чудовищным. Он смотрел на Давида так, как хирург смотрит на тело перед вскрытием: без ненависти, без интереса, с чистой, профессиональной оценкой ресурса. Давид знал, кто он. Легенда Конгрегации. Тот, кто лично уничтожил три гнезда ликантропов на Северном Кавказе. Тот, кто вышел живым из засады, где погибли двенадцать оперативников. Тот, кто, по слухам, зубами перегрыз горло воргуллу и при этом не поморщился. Голиаф не говорил громко. Он вообще почти не говорил. Но когда он открывал рот — замолкали все.

— Я не обладаю квалификацией и полномочиями для оценки методов высшего офицера и не имел приказа его останавливать, — отчеканил Давид.

Саадат Сафарова внимательно смотрела на него, а потом её взгляд медленно переместился на Януса.

— Достопочтенный Янус. Ваше безрассудство стоило нам ценного источника информации. Вы нарушили основной закон Конгрегации — сохранение разумного носителя для изучения. Что вы можете сказать в своё оправдание?

Янус оттолкнулся от стены. Его движение было плавным и одновременно дерзким.

— Ничего, — его голос был спокоен, как поверхность озера перед бурей. — Потому что оправдываться не в чем. «Носитель информации» не был «разумным». Он был заражён другим разумом, что я уже объяснял в своём докладе и вам всем, достопочтенные члены Совета, часом ранее.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Если можно было выразиться иначе, то Янус сказал бы: «Отстаньте от меня. Я сделал, что считал нужным, и вы мне ничего не сделаете».

Из-за стола поднялся последний член Совета. Самый молодой из всех. Он присоединился к Конгрегации всего два года назад — ворвался, как ураган, сломал три карьеры, переписал два устава и каким-то чудом оказался в Совете. Ему было едва за тридцать, но его лицо казалось ещё моложе — гладкое, почти мальчишеское, с острыми скулами и светлыми, почти белыми волосами, зачёсанными назад. Он носил чёрную куртку поверх футболки — не костюм, как остальные, — а будто только что вернулся с операции.

Но его глаза.

Бездонные, горящие, с лёгким прищуром, который не исчезал никогда. Давиду казалось, что Ульрих смотрит на мир как на поле боя, где все — либо враги, либо расходный материал.

Ульрих управлял карательной группой Конгрегации — теми, кто не брал пленных, не задавал вопросов и не оставлял свидетелей. Говорили, что он лично казнил троих агентов, заподозренных в симпатиях к воргуллам. Без суда. Без следствия. По приказу, который никто не подписывал.

И он ненавидел Януса.

Давид не знал, из-за чего начался их конфликт — может, из-за дела, где Янус отказался выполнить приказ, может, из-за принципов, может, из-за женщины. Но каждый раз, когда они оказывались в одной комнате, воздух становился плотным, как перед грозой.

— Ваш… тон… неуместен в данной ситуации… Янус, — прорычал он. — Следите… чтобы ваши слова… и мысли совпадали с вашими действиями.

Янус ничего не ответил. Госпожа Саадат подняла руку, пресекая последующую мальчишескую словесную перепалку между двумя уважаемыми агентами.

— Совету потребуется время на обдумывание сказанного вами, достопочтенный Янус, — произнесла она. — До вынесения окончательного вердикта вы отстраняетесь от командных полномочий. Все ваши текущие операции по поиску и задержанию активных объектов передаются под непосредственное руководство Совета.

Янус лишь слегка наклонил голову, как будто ожидал такого решения.

— А агент Волколак? — спросил Голиаф.

Сафарова посмотрела на Давида. Это был взгляд, который не скользил по поверхности — он входил, как игла, без боли, но с ощущением, что тебя вскрыли до самого дна. Давид физически почувствовал, как по спине провели ледяными вилами; то был не страх, а что-то древнее, почти инстинктивное. Ужас от осознания того, что он словно стоял перед существом иного порядка. Её глаза, светлые, выцветшие почти до прозрачности, не смотрели на него — они смотрели в него. Сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь ту ложь, которую он даже самому себе не успел придумать. Ему казалось, что она видит всё: его сомнения, его сны, желания и его самый главный секрет. Видит — и не осуждает, а просто принимает к сведению, как бухгалтер заносит в гроссбух очередную цифру.

И всё же в этом взгляде была странная, почти противоестественная глубина — как в колодце, на дне которого, говорят, лежит что-то живое. Давид сглотнул. Ему хотелось отвести глаза, но он не мог — веки словно отказались слушаться. Где-то на краю сознания мелькнула мысль: «Так вот каково это — когда на тебя смотрит Она». Потому что сейчас, под этим взглядом, все слухи перестали казаться выдумкой.

Он отметил про себя абсурдную деталь — у неё очень красивые руки. Тонкие, с длинными пальцами, унизанными старинными перстнями. Руки, которые за сто двадцать лет забрали ни одну жизнь, подписали сотни смертных приговоров и, возможно, когда-то любили.

Страх и благоговение смешались в нём, как две жидкости, которые не должны были смешиваться, но смешались. Он боялся её — не потому что она могла навредить, а потому что она могла понять. Увидеть в нём то, чего он сам в себе ещё не видел. И одновременно хотелось встать на колено, как перед королевой из старых книг, которых он никогда не читал. Хотелось, чтобы она сказала: «Ты справился». Хотелось, чтобы она вообще что-нибудь сказала, — потому что молчание под этим взглядом было тяжелее любого допроса.

И тогда уголки её губ дрогнули.

Это была не улыбка — тень, намёк, едва уловимое движение, которое скорее угадывалось, чем виделось. Но глаза её изменились разительно. В выцветшей, почти прозрачной радужке вдруг зажглись искорки — живые, острые, азартные, как у шахматиста, заметившего на доске комбинацию, которую он ждал тридцать ходов. Это был взгляд не судьи и не палача, а игрока. Игрока, который играет в такую долгую партию, что само время служит ей секундантом.