Смерш - 1945 (СИ) - Ларин Павел - Страница 8

— Испортит, — согласился я. — Но если мы поговорим с пленным первыми, портить будет нечего. Предлагаю сделать это прямо сейчас, пока товарищ Гнида не одуплился.

В каморке, куда мы определили фрица, было холодно и темно.

Пленный сидел прямо на полу. Правая рука перетянута ремнём поперёк груди — я ему её основательно попортил в лесопосадке. Левая крепко привязана к трубе отопления. Когда вошёл, дверь скрипнула, но он даже взгляд не поднял. Сидел неподвижно и пялился в одну точку. Так себя ведут либо смертельно уставшие люди, либо те, кто уже все решения принял и ничего больше не ждёт.

Я подошёл ближе, поставил на пол керосинку, которую прихватил с собой, уселся напротив. По-турецки. Беседовать с фрицем из положения «стоя» не вариант. Мне нужно видеть его лицо и глаза.

Мишка остался в коридоре. Мы так договорились. Во-первых, конкретно сейчас одному работать сподручнее. Во-вторых, кто-то должен проследить, чтобы товарищ Гнида не заявился к нам с очередной внезапной инспекцией.

Схему допроса выстроил в голове ещё до того, как переступил порог. Так что всё должно пройти ровно. Времени у меня не очень много, потому как Ласточкин непременно в ближайшее время проверит, сдали мы пленного в подвал или нет.

Минуты две сидел молча, смотрел на фрица. Потом положил на пол, прямо ему под нос, тот самый реестр отгрузок.

Немец оторвался от созерцания пространства, посмотрел на бумажку, затем поднял взгляд. В нём, в этом взгляде, мелькнула досада. Всего лишь на мгновение, но мне этого было достаточно. Судя по реакции, мы нашли как раз то, что не должны были найти.

— Забавная бумажка, — начал я по-немецки. Медленно, быстро у меня один чёрт пока ещё не выходит. — Вроде бы ничего интересного, а в реальности — говорит о многом.

Немец продолжал молчать и пялиться на листок.

— Вы уничтожали документы, чтобы они не попали в наши руки. Не все подряд. Подчищали следы одной конкретной отгрузки.

Дыхание пленного изменилось, стало слишком ровным. Он явно пытался контролировать себя, чтобы невзначай не выдать лишнего.

Я выдержал паузу, затем продолжил:

— У вас почти получилось.

— Почти, — повторил немец эхом. По-русски.

Голос у него был низкий, слегка хриплый от холода.

Честно говоря, меня такой поворот удивил. Впервые объект допроса сам перешёл на нашу речь, без провокации с моей стороны.

— Хорошее произношение, — отметил я равнодушно.

Естественно, с одного слова ни черта не поймёшь, хорошее оно там или плохое, но мне надо было поддержать инициативу пленного. Похвала — самый оптимальный вариант.

— Восемь лет в торговом представительстве. Ленинград, Москва, Харьков. — Фриц чуть сдвинулся, пытаясь усесться поудобнее. Учитывая, что ноги у него связаны, — хоть обдвигайся, один чёрт лучше не станет. — В Харькове был замечательный вокзал, кстати. Полагаю, его больше нет.

— Нет, — ответил я, а потом многозначительно добавил: — Вашими усилиями.

— Жаль. Хотя, если посмотреть, что осталось от Штеттина, — он еле заметно повёл плечом, — то, наверное, всё справедливо.

Затем посмотрел на меня внимательно. В его глазах появилось что-то живое. Не страх, не злость. Скорее любопытство.

— Господин старший лейтенант, — продолжил он. — Вы разговариваете со мной на плохом немецком, а могли бы просто ударить. Значит, рассчитываете что-то получить. Позвольте, я сэкономлю время нам обоим. Вы опоздали. — Последнюю фразу немец произнёс с сочувствием. Реально. Будто ему искренне жаль. — Вся ваша суета ни к чему не приведёт. Не потому, что плохо работаете. Работаете как раз хорошо. Просто вы опоздали, вот и всё.

Фриц посмотрел мне прямо в глаза.

— У вас не получится разговорить меня. И дело не в героизме, героизм в моём возрасте выглядит смешно. Говорить уже не о чем.

Он высказался и замолчал.

Я сохранял на лице всё такое же спокойное выражение, но мысленно крыл немца по папе и по маме.

Этот тип знает, что обречён. Значит, проходит по нашим сводкам как особо заслуживающий смерти. То есть с большой долей вероятности за ним тянется такой след, что варианты сотрудничества даже не рассматриваются. Даже если начну лить ему в уши о помиловании, он хрен поверит. А это очень сильно меняет ту стратегию допроса, которую выстроил в голове.

Внезапно дверь скрипнула, в комнату просочился Зотов.

— Товарищ старший лейтенант…

Я обернулся. Первая мысль — послать лейтенанта к чёртовой матери. Неужели не понятно, что я занят. Вторая — если Мишка пропустил Лёню в каморку, значит, у Лёни что-то важное.

Зотов подошёл ближе, дал мне бумажку. Я поднёс её ближе к лампе.

Текст был написан карандашом, ровным почерком отличника, без единой помарки:

«Тов. стар. лейтенант. В четырёх сопроводительных из мешка №3 проходит отгрузка медицинского оборудования с окружного склада в Штаргарде. Даты: 2, 9, 14 и 21 февраля. Объём значительный. Прибытие груза нигде не значится. Отгрузили, но он никуда не приехал. Тов. лейт. Зотов».

Я оторвался от писульки, посмотрел на Лёню. Этот тип не перестаёт меня удивлять. С одной стороны, всё верно. Пока мы с Карасём разговаривали, решали, кто пойдёт допрашивать пленного, и потратили впустую не меньше получаса, лейтенант упорно ковырял бумаги. Как ему и было велено. Нарыл что-то выбивающееся из логичной картинки, пришёл сообщить мне. Чтобы пленный не понял, о чём речь, написал на бумажке.

Но на хрена вот эти «тов. стар. лейтенант» и «тов. лейт. Зотов»? Я что, дебил, не пойму, для кого и кем написано?

Кивнул Лёне, мол — принято, можешь быть свободен. Он тут же развернулся и выскользнул из комнаты.

Фриц за нашими молчаливыми переговорами наблюдал из-под полуопущенных век.

Я снова посмотрел на записку. Медицинское оборудование. Четыре отгрузки за февраль. Со склада его вывезли, и оно должно было появиться на «железке». Но не появилось. Исчезло. Или повезли на машине?

Внезапно у меня в башке что-то щёлкнуло. Резко и максимально неприятно, будто кто-то дёрнул за нитку, привязанную к больному зубу.

Медицинские склады. Медицинское оборудование.

А я вот, например, знаю одну интересную штуковину, для которой необходимо выпотрошить рентгеновскую аппаратуру.

Погонял эту мысль в голове пару секунд. Самому стало смешно, если честно. Это уже напоминает навязчивую идею или форменную шизофрению. Раньше, пока не сдох Борисов, меня клинило на Крестовском. Я даже пару раз в Одессе сомневался, а вдруг шизик сидел не в Воронове, а спрятался в бывшем подполковнике. Правда, сразу же отказался от столь бредовой идеи. Слишком она выглядела нелепой.

Теперь мне везде мерещится «Колокол». Двенадцать месяцев мерещится.

После смерти подполковника и Ратцеля мы выгребли всё, что было спрятано под четвёртым причалом, и благополучно растащили в разные стороны по разным нуждам.

Но… с другой стороны… а что мешает фрицам заново начать сборку? Ратцель сдох, однако времени тоже прошло немало. Почти год. За это время какой-нибудь немецкий самородок мог разобраться в чертежах…

Сложил записку, убрал в карман. Развернулся обратно к немцу. А потом, мысленно обзывая себя параноиком и кретином, произнёс:

— Рентгеновские трубки.

Фриц не шелохнулся, но дыхание его замедлилось ещё больше.

Да ладно! Не может быть!

Я продолжил уже увереннее:

— Кенотроны высокой мощности. Медный кабель, толстый. Свинец в чушках, много. Ртуть.

На «кенотронах» пальцы левой руки пленника дёрнулись. На «свинце» он сжал кулак и тут же разжал. На «ртути» дёрнулся кадык.

Попал трижды. Твою ж мать! Они что, и правда начали собирать всё, что необходимо для запуска «Колокола»⁈ Почему тут? Почему там, где я? Вернее, почему я оказался там, где снова нарисовалась приблуда шизика? Мы с ней что, на самом деле неразрывно связаны?

— Думаю, там ещё были генераторы, — добавил я. — Не армейские. Промышленные, на большую мощность. Это и есть тот самый груз, который был вычеркнут из документов, но не изо всех. Правильно излагаю?