Абиссинец 1889. Том 3 (СИ) - Щербатых Сергей - Страница 26

— Его помню, а второго не знаю.

Прохор пригляделся и расплылся в улыбке.

— Погодь, Андрюха, узнал я этого голубчика. В прошлом году ещё сопляком бегал, мячи нам подавал. Митькой, кажись, зовут. Неужто он нас раскатать обещался?

— Угу, — улыбнулся я.

— А ну погодь. — Прохор набрал воздуха и крикнул через всю площадь: — Митька!

Коренастый казачонок обернулся. Увидев нас, на миг замялся, окликнул двоих приятелей, и козловская молодёжь двинулась к нам.

Митька шёл впереди, выпятив грудь и ступая вразвалочку, как взрослый казак.

— Ну что, лончаковские? Ватагу-то на килу собрали? Или только языком чесать горазды?

Костя Агафонов положил Митьке руку на плечо и осадил того взглядом.

— Ты с каких пор таким говорливым стал, Митяй? Ну-ка охолони.

Митька стушевался и отступил, а Костя кивнул нам.

— Здорово дневали, Андрей, Прохор.

— И ты здрав будь, Костя, — ответили мы.

Он заметил перевязь на моей руке.

— А тебя где зацепило?

— Во время налёта хунхузов. Рука уже заживает, ещё седмица — и буду здоров.

— Мне тогда тоже досталось.

Костя расстегнул ворот рубахи и показал свежий шрам ниже ключицы.

— Так что насчёт килы? Вправду сойтись хотите?

— Хотим, — ответил Прохор. — Только вы опять у себя играть станете. Два года подряд мы в Козловскую ездим.

— Не без того, — усмехнулся Костя. — У нас поле ровнее, зрителей поболее. Да и дома, чего скрывать, играть сподручнее.

— Так давайте жребий кинем, — предложил я. — Как выпадет, так и сделаем.

— Давай, так по-честному выходит, — подумав, кивнул Костя.

Прохор выудил из кармана медный пятак.

— Орёл — играем у нас, решка — едем к вам. Годится?

Прохор щёлкнул пальцем. Пятак сверкнул, взлетел и шлёпнулся на ладонь. Он накрыл его второй рукой, выдержал паузу и открыл.

С пятака на нас смотрел двуглавый орёл.

— Наша взяла, — довольно сказал я.

— Быть, по-вашему, — усмехнулся Костя. — На Успение ждите в гости. Зададим вам трёпку прямо в Лончаково.

Мы ударили по рукам.

— Расступись! — со стороны тракта раздался крик.

Нам пришлось отскочить. Сквозь толпу на площадь влетел всадник, едва не задев Митьку крупом. Люди ругались и шарахались с дороги, но приезжий даже не оглянулся. Сбавил ход он лишь у крыльца правления.

Первым бросился в глаза конь: высокий золотисто-рыжий дончак, широкогрудый, сухой в ногах. Шерсть блестела, сбруя добротная, хоть и запылённая немного с дороги. Такой стоил целое состояние, а особенно здесь.

Всадник был под стать ему: широкоплечий офицер лет тридцати пяти, с военной выправкой.

В седле сидел уверенно, повод держал легко, и дончак слушал каждое движение хозяина. На нём была тёмно-зелёная фуражка с жёлтым околышем; на погонах — один просвет и две звёздочки хорунжего. На портупее висела шашка в ножнах, украшенных серебром, к седлу были приторочены скатка шинели и запылённые перемётные сумы. Видно, скакал издалека, почти без остановок. Осадив коня у крыльца, хорунжий обвёл площадь хозяйским взглядом.

— Кто здесь за старшего?

Гомон стих. Из толпы выступил урядник Гордеев, вытянулся, вскинул руку к козырьку, но замер, всматриваясь в лицо офицера.

— Батюшки святы… Глеб, что ли? Никак Овсянников?

Всадник улыбнулся.

— Здравия желаю, Семён Афанасьевич. Узнал, стало быть.

— Да это же Овсянников! — заголосили в толпе.

— Глебка, ух ты, каков!

— Какими судьбами?

Офицера обступили лончаковские и козловские. Старшие узнавали его сразу, молодые спрашивали соседей. Глеб кивал знакомым, называл некоторых по имени, но с коня не слез. Он явно не просто домой приехал.

— Кто это? — спросил я Прохора.

— Сам-то его толком не помню, — тихо ответил Прохор. — Сын тётки Натальи Овсянниковой. Когда он уехал, я совсем малым был. Слыхал, поступил в Иркутское юнкерское училище, потом служил в Амурском войске. То ли в Посьете, то ли в Новокиевском, на корейской границе. Лет пятнадцать в Лончаково не бывал. Тётка Наталья сама к нему ездила.

Хорунжий поднял руку, призывая к тишине.

— Здорово дневали, станичники!

— В отпуск приехал? — спросил Лёшка Орлов, протискиваясь ближе.

— Служить приехал, — громко ответил Овсянников. — После образования Уссурийского казачьего войска подал прошение о переводе сюда из Амурского. Его превосходительство Унтербергер прошение удовлетворил и определил меня в Лончаково. Службу теперь дома нести буду. А то слыхал, неспокойно здесь у вас. Вон сколько народу среди бела дня с оружием.

Он повернулся к Гордееву:

— Семён Афанасьевич, кто сейчас в правлении?

— Кравцов с козловскими над картами корпят. Степан Анисимович теперь заместо Огородника.

— Это я знаю.

— Откуда тебе про то знать?

— Оттуда, откуда положено, — сухо ответил Глеб. — Я уже много чего знаю. И про людей из Петербурга, которых в тайге постреляли, и про хунхузские налёты. Не узнаю нашу станицу. В былые времена старики не допустили бы, чтобы разбойники под носом у казаков хозяйничали, а государевых людей били, словно дичь.

— Скажешь тоже, Глеб, — не выдержал Петька Минюхин. — Раньше одно было, теперь другое. И оружие у супостата новое, и в тайге его поди сыщи.

Овсянников посмотрел на него сверху вниз.

— Петя, ты, может, училище закончил? Или сотней командовать доводилось? — лениво спросил он. — С чего решил мне объяснять, как службу нести?

Минюхин покраснел. Перед односумами отступать не хотелось, но спорить с офицером при всех он не решился. Быстро свернул разговор:

— Зато ты, гляжу, в люди выбился. Хорунжий теперь, и конь у тебя какой справный.

Овсянников на это погладил дончака по шее.

— Всё это за беспорочную службу на границе, — сказал он, свысока глядя на Петьку. — Когда действуешь по уставу, результат соответствующий. А когда по старинке и тяп-ляп, тогда… Сам видишь, что случается.

Он осёкся: лица вокруг уже изменились. Радость от возвращения земляка сменилась настороженностью.

— Ладно, спорить покуда не время. Но скоро здесь многое переменится. А сейчас до матушки съезжу, вещи оставлю. Не прощаемся, братцы.

Он тронул поводья и рысью поехал к куреню Натальи Овсянниковой, оставив земляков в недоумении.

Раздался гудок: к новому причалу подходила «Сунгача». На крыльцо правления вышли Степан Анисимович, урядник Агафонов, Албазов и двое незнакомых козловских урядников.

На мостике стоял лейтенант Сапожников. Рядом у лееров — двое в тёмных двубортных мундирах, с одинаковыми кожаными папками. Видно, из Хабаровки прибыли следователи по делу об убийстве инженеров.

Крёстный с урядниками направился к причалу. Я поспешил наперерез, подняв перекинутый через руку чекмень.

— Степан Анисимович!

Он не остановился, только махнул:

— Занеси всё в кабинет, оставь там!

В правлении было накурено, хоть топор вешай. На столе лежали карты Козловского округа: одни свёрнуты, другие распластаны и прижаты кружками и чернильницами. По полям тянулись карандашные отметки ночных поисков. Я положил узелок со снедью и чекмень на лавку.

Тем временем станичники потянулись к причалу. Я выглянул наружу и опешил. Навстречу им, опираясь на плечо крёстного, шёл атаман Огородник.

Каждый шаг давался Денису Ивановичу с большим трудом. Он сильно похудел, лицо осунулось, правую руку прижимал к груди. Но шёл сам, упрямо отказываясь от коляски.

— Здравия желаем, Денис Иванович!

— С возвращением, атаман!

Следом шли два прибывших чиновника, внимательно оглядывая станицу.

Денис Иванович остановился перевести дыхание.

— Степан, вечером зайди ко мне. Дело безотлагательное есть.

— Зайду, Денис Иванович.

— А пока господам внимание удели.

Он всё же сел в коляску, и она медленно покатилась к его двору.

Проводив атамана взглядом, крёстный повернулся к Агафонову:

— Сам справишься, Игнат?

— Сделаем, как уговорились.