Спасенная Ледяным Владыкой. Моя вторая жизнь (СИ) - Вилкс Энни - Страница 50

Алри жмется к белому рукаву, как побитый, счастливый вниманию и ослепленный благодарностью зверек. Я чувствую и ее — надежду, безграничную признательность, готовность рискнуть собой ради человека, вытащившего ее с костра и подарившего ей новую жизнь, — и саму Теа, сердце которой почти не сжимается при виде бедняжки.

Теа знает, как утешить, убеждать и управлять — и знает, что ей нужно.

А нужно ей, чтобы Алри не сопротивлялась.

И чтобы Син вновь любил саму Теа.

И чтобы мир исцелился. Чтобы в этой беспросветной, как она ее теперь видит, мгле засияло новое солнце — взошло над руинами, которые она же и сотворила. Ее разум холоден в решимости — и мечется, едва она пытается удержать мысль прямой. Теа мерещится, будто призраки убитых с’ааром вьются вокруг нее, а сам мир кричит, прося о помощи. Что такое одна человеческая жизнь — бедной, никому не нужной и ни на что не влияющей Алри — по сравнению с судьбой мира?

Ведь если получится, Син все исправит. С уверенностью безумицы Теа верит: нужно лишь позвать его — и в этот раз не дать ему отказаться от эр-лливи. Все поправимо. Сильнейший из шепчущих Альвиара, тот, кто держит на плечах не только Приют, но и часть равновесия мира, станет биться за Свет вместе с ней — и тогда все можно будет вернуть.

— А если кто-нибудь прочитает мои воспоминания? — плачет Алри.

— Не прочитает, — качает головой Теа.

Она слишком давно изучает влияние на разум. Почти стала знатоком душ — первой, насколько ей известно, родившейся без этого таланта и все же воспитавшей его в себе. Еще одна область, в которой она оказалась исключением, покоренная в одиночку и благодаря упорству вершина. Уникальность, которую Син так и не оценил.

Ей с трудом удается не думать о Сине. Она заставляет себя. Проклятая эр-лливи грызет ее, золотым канатом обвиваясь вокруг шеи и вцепляясь в горло зубами. «Это ты со мной сделал, любимый? — думает она, надеясь разозлиться. — Ты чувствуешь себя так же?» Хочется выть в голос, но Теа возвращает себя обратно: хватит.

Келлан учил: если поставить закрывающий память блок, вскрыть его можно лишь ценой запечатанных воспоминаний. Это так удобно сейчас. Очир не станет ломать девочку. Никто здесь не станет. Ее сломает сама переродившаяся Теа — и только когда та нападет. И тогда, да, Теа знает свои инстинкты, почти видит их. Сейчас дается сложнее обычного, призраки воют в голове волками, мысли рвутся, как нити сырого мяса, но все будет именно так: потерявшая память она, пытаясь спасти или спастись — не столь уж важно! — вскроет разум Алри, как раковину моллюска.

Да. Потом как-нибудь переживет.

— Я буду молчать, — клянется Алри. По смуглому личику текут слезы.

— Будешь, — соглашается Теа отстраненно.

Задумчиво гладит темные волосы, привычно успокаивая. Она и раньше делала так же: после кошмаров, припадков, приступов паники, когда лечила девочку от ожогов и заново учила спать без крика. Хорошо, что Алри общается только с ней — никто не заметит, что она онемела.

«Прости меня Свет, — устало думает Теа. — Одна жизнь, всего одна… Я лучше знаю, как правильно».

И в этой мысли нет и тени сомнения. Дело не в любви к Сину, не в боли, даже не в с’ааре. А в праве решать за других, потому что масштаб замысла кажется Теа важнее любой отдельной судьбы.

Главное — чтобы сработало, как с теми, кого выдергивали из других Источников. Тех, кого выдернули раньше, изменило не целиком. Если Син придет вовремя — а эр-лливи позовет его, — то и она сохранит часть себя. Может, на уровне двух сотен лет, а если не повезет — на уровне сотни. В любом случае, можно сориентироваться позднее. Ингард и Очир поддержат ее. Все рассчитано верно. Когда она заставит Сина стать защитником мира и привяжет к себе — это изменит мир.

А Син придет.

Думать о Сине нельзя.

Его нет — а страдания повсюду.

.

Воспоминание дрожит. Словно сама Алри не может больше выдерживать эту близость с безумной Теа — а может, не могу я. Меня тянет дальше, к следующей трещине.

.

.

Вот Теа стоит на коленях в больничной палатке разоренной стылым потом деревни и обеими ладонями держит голову мальчика, у которого жар выжигает разум. Какой он за эту неделю? Сотый? Тысячный? Ее руки дрожат от истощения, губы немые и сухие, а вокруг, затаив дыхание, толпятся чужие ей и ненавидящие ее люди.

Теа не скрывает лица. Каждый знает, что она виновата в смерти герцога и последовавшим за ним хаосе. Каждый привык проклинать. Эти несчастные хотели бы — да и имели бы право, — проткнуть ее вилами прямо здесь.

Теа все равно. Пусть изобьют или поранят. Только чуть позже.

Когда ребенок наконец делает первый ровный вдох, женщина хватает его и уносит, словно боится, что Теа теперь свернет ему шею. Но Теа даже не замечает — уже тянется к следующему больному. Пока остались силы…

Она выводит из горячки трех взрослых подряд, отвоевывая у смерти, и их уносят близкие. Теа едва замечает, что заразилась, из последних сил уничтожает заболевание и в себе, а потом выходит из опустевшей палатки, измученная, почти падающая с ног от усталости, прижимается лбом к деревянной стойке и шепчет в пустоту ночи:

— Смотри, я все еще могу быть полезной. Хотя бы эта эпидемия. Хоть что-то.

.

.

Вот она просит Тарго Стелера, синего герцога, открыть амбары — и обещает заплатить за зерно для беженцев с юга втройне. Он соглашается и не берет с нее денег, но требует вылечить его маленькую дочь, Теа делает это.

А потом ночью сидит одна над картой — зная, что спасла от голода весь запад Коричневых земель, — и не понимает, почему даже сейчас не чувствует ничего, кроме зияющей пустоты.

— Я мертва? — приходит ей в голову отстраненная мысль.

.

.

И она цепляется за смерть отца. Вместе с Теа я возвращаюсь назад, несусь, не в силах остановиться.

.

Теа рыдает над могилой. Такое простое, уже заросшее травой каменное надгробие прямо посреди степи — словно здесь лежит не Ракро Енкхтаиван, а какой-нибудь безымянный воин, павший в одном из тысяч боев степняков. Теа видит могилу впервые. Сколько лет дух отца свободен? Сколько она сама не может найти себе покоя?

Да, там, в земле, нет и частички Ракро: его прах Очир наверняка развеял над берегом по традиции рода. А это надгробие — лишь камень, папы нет внутри. Нет в воздухе, нигде нет.

— Я все-таки пришла, — шепчет Теа. — А Очир так и не знает. Я не смогла сказать ему.

Отец молчит, это страшнее любого укора. И Теа с болью продолжает:

— Я пытаюсь сделать, как ты сказал. Но я бесполезна.

Если с’аар съел его душу, то Ракро по-настоящему мертв. Теа отчаянно надеется, что паразит не успел добраться до самого главного. Она крепче, до боли, обнимает кусок шершавого камня, царапает об него щеку, пытаясь вытравить из себя то, что уничтожает ее изнутри: взгляд отца — благодарный, любящий, обреченный, — и то, как он не мог вдохнуть.

Никто не знал об этом: как Ракро позвал свою единственную дочь и умолял избавить его от с’аара, уже забиравшего контроль. Эта ужасная мука осознания: Ракро согласился не вслепую. С’аар посулил ему знания — и Ракро пожертвовал собой, рассчитывая, что дочь продолжит его дело. На грани поглощения воли он рассказал Теа и о войне с’ааров с демонами, и об оболочках, созданных демоническими артефактологами и призванными сковывать светлую энергию. Войне плевать, как разрушения скажутся на людях: демоны лишь перекрыли с’аарам воздух. И Альвиар погрузился во власть тьмы.

Теперь ей, Теа, суждено освободить Свет. Ракро перед смертью вложил ей в руки эту миссию, как проклятие. Он не только наугад вскрыл Снежные горы — он обменял себя на знания, и знания эти передал Теа. А затем собирался умереть до того, как с’аар начнет через него подчинять людей.

— Почему ты позвал именно меня? — шепчет Теа над могилой, и на камень падают первые лучи солнца. — Разве можно просить дочь… Ты знал, что я — не Очир, и моя рука не дрогнет. Надеюсь, я успела тебя спасти. Но как ты мог возложить это на меня?