Друг (СИ) - Дочкин Марат - Страница 14

Мушкила же сгонял отары овец, отчего реграга только одобрительно и радостно кричали. Не то чтобы Мушкиле хотелось побыть пастушьей овчаркой, но опыт ночного сражения помог развалить ещё несколько камушков, и ему пришло понимание, что сжигать военную добычу — это очень и очень плохо. Мушкиле было немножечко стыдно, и он возмещал урон, зная, что двуногие очень ценят этих тупых шерстяных созданий. При этом Мушкила осознавал схожесть своих действий с загонной охотой, но охота была не на хищников, а, наоборот, на травоядных.

«Может, я становлюсь хищником?» — решил Мушкила.

Виноруз обладал уже почтенным для воина возрастом, в его волосах уже проглядывала седина. Война — дело молодых. Однако в родовых дружинах ценили таких ветеранов, как Виноруз. Он не стал даже десятником, не блистал статью или воинскими подвигами, но повидал много и ещё больше слышал. Виноруз был осторожен, насколько может быть воин осторожен, не будучи заподозренным в трусости. И любознателен. Кругозор амазихов не был слишком широк. Война и добыча, скот, пути и источники воды — вот основные темы, интересующие мужчин амазихов. Виноруз не являлся исключением, но в отличие от молодых воинов его круг общения был необычайно широк и трепал языком он не просто для развлечения, а целенаправленно собирал нужную информацию. Закономерно, что в отряде реграга Виноруз был своего рода справочной. Разве что Мустафа больше него мог знать про торговые пути, тот был всё же из караванной стражи, походил по миру больше Виноруза. За советом к Винорузу обращался и сам аглид, иногда даже публично. Поэтому реплику молодого воина о швырянии Мушкилой факелов он мимо ушей пропустить не мог. Имея зачатки аналитического мышления, Виноруз не мог подобно остальным воинам отбросить такую возможность по причине, что не было такого никогда и быть, значит, не может, чтобы конь кидался факелами.

Подловив молодого воина, когда тот занимался своими лошадьми и рядом не было посторонних ушей, Виноруз опустил руку на его плечо:

— Что ты там говорил про Мушкилу и факелы?

Юноша замотал головой, как бы отказываясь от своих слов. Но Виноруз не отставал:

— Как может конь кидать факелы? У него же нет рук? Как он мог копытом факел схватить? — как бы проявляя недоверие к прошлым словам воина, спрашивал Виноруз. Юноша сообразил, что «учить» его не будут, и несколько расслабился, проявив откровенность:

— Он и не хватал, шмякнул копытом и факел сам полетел!

Виноруз недоверчиво хмыкнул. Это окончательно сломало плотину молчания юноши, несправедливо наказанного за честные слова. Он взял из седельного кармашка дротик, положил его на крупный камень так, чтобы наконечник лежал на земле, а меньшая часть древка возвышалось над камнем, и, резко топнув ногой по висящему в воздухе концу древка, отправил его в полёт. Дротик пролетел дюжину шагов и ткнулся наконечником в сухую землю.

— Вот так! — ответил юноша и пошёл забирать свой дротик. Он придирчиво осмотрел наконечник. Дротик не воткнулся в сухую землю, упал, и юноша опасался, что придётся теперь править остриё.

Демонстрация произвела на Виноруза впечатление. Но Виноруз знал, для того чтобы докопаться до истины, нужно задавать вопросы пока можешь их придумать.

— А как он факелы на камни положил?

Юноша пожал плечами.

— Этого я не видел. Факелы же рядом с костром лежали приготовленные. Может, пихнул копытом, — он тут же дрыгнул своей ногой, показывая, как это могло быть. Виноруз покачал головой и отошёл от парня.

— Ты мне веришь? — вдогонку спросил тот, но Виноруз отмахнулся рукой, мол, пустое. На самом деле у Виноруза не было оснований не верить молодому воину. Незачем ему было врать, но, возможно, он видел не всю картину и чего-то додумал. Так бывает. Виноруз часто сталкивался с тем, что очевидцы одного и того же события описывали его по-разному и даже противоречиво.

Основное войско реграга догнали к вечеру. Несмотря на потерю трети отряда, ещё трёх воинов по жребию пришлось оставить с раненными в Уджде, аглид Мунатас находился в приподнятом настроении. За стадо баранов в Уджде удалось выручить тысячу дирхемов. За всех сразу получилось меньше, но цена оказалось всё равно высокой, а времени у аглида было мало. Аглид решил, что удача, наконец, поцеловала его, и пока она не отвернулась, он рассчитывал на добычу ещё и в Тлемсене. Медлить не следовало, и аглид поспешил явиться «пред очи» каида, дабы успеть донести свою версию событий и исключить кривотолки, которые явно будут не в его пользу. Перед уходом он попросил Мустафу не попадаться на глаза каиду и коня придержать, чтобы не шатался в своё обыкновение по лагерю.

В момент разговора Мушкила был рядом, Мустафа как раз одевал на него ту самую красочную попону, найденную в касаре у зеннетов. Дело в том, что Мушкила простыл, после захода солнца, когда жара уходила, его начинало знобить. Сказалось купание в заводи быстрой речки недалеко от Уджды. Мушкила на привале залез в заводь по самое брюхо и призывал ржанием Мустафу «потереть ему спинку». Зная любовь своего коня к водным процедурам, Мустафа отказать не мог. Купание и вкусняшки были единственной валютой, которую признавал Мушкила. То ли разгорячён был Мушкила после дороги, то ли вода реке оказалось слишком холодной, но вот вечером Мушкила стал жаться к костру, что и вызвало беспокойство у Мустафы. На слова аглида Мушкила не выражал возмущения или несогласия, а ведь речь шла об ограничении его свободы. Мустафа отнёс такую реакцию к последствиям болезни. Но на самом деле, с того ночного боя Мушкила много чего понял в товарно-денежных отношениях у двуногих, и сам был согласен не отсвечивать, чтобы не повторять судьбу тех баранов, которых они пригнали в Уджду.

Каид Муххамад принял Мунатаса в своей обычной дружелюбной и уважительной манере, как и полагалось между воинами. Благосклонно выслушал аглида, кивнул, услышав про свою долю, и спросил лишь о потерях. Мунатас ответил, но заметив пристальный взгляд Муххамада в конце молча отрицательно мотнул головой, отвечая на невысказанный вопрос. После этого Муххамад потерял к Мунатасу интерес и переключился на другого аглида.

Возвращался к своему отряду Мунатас уже в подпорченном настроении. Муххамад не забыл коня Мустафы, и это было плохо. «Злопамятный шайтан», — буркнул аглид, уже подойдя к кострам своего отряда.

Упоминание шайтана услышал гревшийся у костра Мушкила. С этим словом у Мушкилы были непростые взаимоотношения. Двуногие употребляли это слово в разных и неоднозначных ситуациях. Раньше Мушкила воспринимал его как похвалу или восхищение. Двуногие отмечали этим словом что-то или кого-то выделяющегося необычными качествами, силой, скоростью, красотой, злобой. Например, злобностью Мушкилы двуногие определённо восхищались. По мере освоение языка двуногих и их образа жизни Мушкила понял, что со словом шайтан он ошибался, и значение его противоположное и оскорбительное. А ещё позднее опять понял, что ошибался и может быть и так и так. Всякий раз, слыша это слово, Мушкила пытался разобраться с его значением. И, в конце концов, пришёл к выводу: двуногие радуются и восхищаются всем, что необычно и неожиданно, но только если это необычное и неожиданное никак не затрагивает лично двуногого. А если затрагивает, то и окрас слова шайтан будет уже другим, злым и обещающим неприятности. Если Мушкила лягнёт двуногого, то наблюдавшие это воины назовут его злобным шайтаном восхищённо и одобрительно, а вот тот, кому досталось копытом, употреблял это слово в совершенно противоположном значении. Собственно, это касалось всего, что говорили или делали двуногие. Мустафа часто употреблял слово «фаийда» (17) прежде чем что-то сделать. Двуногие все делали только ради этой фаийды. Если двуногий не видел свой фаийды, то заставить его было трудно. Эту концепцию Мушкила уловил быстро, сам такой. Только вот двуногие часто видели фаийду там, где Мушкила решительно ничего не понимал.