Рассвет русского царства. Книга 13 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 13

Псковичей ждали к Ильину дню (Ильин день приходился на 2 августа). Но они приехали раньше.

Посольство вышло представительное. Степенный посадник, трое вечевых бояр, двое купеческих старост да писец. Держались настороженно, всё-таки в войне с Великим Новгородом Псков был на их стороне. И пусть это было неофициально, но это было как секрет Полишинеля: «Но они не знают, что мы знаем, что они знают, что мы знаем!»

Я не стал их томить в посольских палатах. На второй день повёз на пушечный двор.

Показал не всё, но достаточно. Ряды «рысей» под навесами, ядра пирамидами, бочки пороха, выкаченные специально для показухи. Псковичи ходили вдоль пушек молча, и только писец их что-то бормотал себе под нос. Прислушавшись, я понял, что он считает их.

И чтобы облегчить его старания, я сказал сколько их, при этом добавил, что это лишь малая часть.

Надо было видеть его лицо и, разумеется, лица бояр.

Права была Мария Борисовна. В Москве было больше возможностей и благодаря постоянному подвозу ресурсов, задействованию огромного количества людей, печи не прекращали лить металл.

В Кремле было сорок семь орудий, но псковичам показали только двадцать.

А вечером, за столом, я выложил перед посадником рижские грамотки Глава.

— Читай, — сказал я, — и не торопись.

Он долго читал. Про пушечные дворы Ордена. Про мастеров, скупленных по всей Европе вдвое против цены. Про то, что склады в Вендене и Нарве (городах, располагающихся на территории Ливонского ордена) растут каждый месяц. Дочитал, положил листы и поднял на меня глаза.

— Мы про это… слышали. Но чтоб настолько…

— Настолько, — кивнул я. — Теперь давай считать вместе, посадник. Против кого Орден льёт пушки? На Литву он не полезет, Казимир ему не по зубам. Пока они воюют против османов, но потом он направит их на Псков. Или, думаешь, они ограничатся лишь тем, что пройдут через ваши земли, чтобы завоевать Великий Новгород? Не думаю, что рыцари этим ограничатся, и ты это должен понимать.

Он молчал.

— Стены у вас добрые, — продолжил я. — Крепче новгородских. Только против осадного снаряда стены это вопрос времени, и не более… Я это тебе как человек говорю, который новгородскую и казанскую стены ломал.

— К чему ты клонишь, Дмитрий Григорьевич, мы поняли ещё в Пскове, — сказал он. — Затем и ехали… Ты скажи условия. А мы скажем, с чем на Вече возвращаться.

Дальше три дня шла работа. С каждым из посольства я говорил отдельно. Не только с посадником. Он хоть и был главой, но единоличной власти у него не было. С купеческими старостами говорил про торг. Договариваться собирались по-честному. Не обижая ни чужих, ни своих. Поэтому псковскому купцу по всем московским землям назначалась та же пошлина, что и московскому, и дорога новгородская им же первым в прибыток. Эти повеселели сразу. Заикнулись про дорогу от Великого Новгорода до Пскова, но это была наглость с их стороны. Хотя и выгодная нам тоже. Поэтому сказал, что готовы вложиться в это начинание на равных условия с ними.

Купцы переглянулись, сказав, что подумают. Но касательно объединения ответили — да.

Самый занятный разговор вышел с одним из вечевых бояр, к слову, самым упёртым из троих.

Я позвал его к себе на подворье. Одного. За стол усадил, мёду налил. Он пил осторожно, как будто я туда цикуты плеснул.

— Скажи мне, боярин, — начал я, — почём нынче в Пскове Рига ганзейская серебро в долг даёт? Под какой рост?

Он поперхнулся.

— К чему это ты…

— К тому, что ты рижским купцам четыреста рублей должен, — сказал я тем же мирным тоном. — Третий год, и рост (процент) капает… А отдавать тебе нечем, потому что ловли твои на Талабских островах второй год пустые стоят. Орденские сторожевые лодьи твоих рыбаков гоняют. Вот и выходит петля. Должен ты тем, кто твоих же людей разоряет. Я ничего не перепутал?

Он молчал.

— Пугать меня вздумал?

— Упаси Бог, — я долил ему мёду. — Я о тебе пекусь. — И добавил: — И о себе. — На что боярин усмехнулся. — Пойдёт Псков под Москву, и долги вечевых людей ганзейским да рижским заимодавцам казна выкупит и переведёт на себя. Под честный рост, вполовину меньше. Ловли твои под московским крылом никакая орденская лодья не тронет, это два. А будешь и дальше за «старину» держаться… пропадёшь. Как пить дать пропадёшь.

Он ушёл от меня в тот вечер мрачный и задумчивый.

В итоге с вечевыми боярами в целом сладилось на том же. Кормления их никто не тронет, а судить станут по общей грамоте.

Итоговый уговор лёг на бумагу так.

Псков целует крест Великому князю Ивану Ивановичу и переходит под руку Москвы. На стол садится московский наместник. Суд — по единой судной грамоте, писанной с псковских же старин, дьяки Ощеры уже корпели над ней. Вече остаётся для дел городских — мостовые, торг, пожарный наряд. Колокол вечевой никто не снимет и не тронет, этот вопрос я согласовал с Марией Борисовной и, с её же разрешения, велел вписать отдельной строкой. Пошлины едины с московскими. А сверх того, Москва ставит на псковские стены десять рысей с порохом и огневым нарядом и, если Орден сунется, псковская беда становится московской войной. Разумеется, как и проблемы Москвы становятся Псковскими.

В итоге 1471 год стал очень знаменательным в истории Московского княжества. Бескровно были присоединены огромные земли с городами селами и, главное, людьми. Что, разумеется, должно было сильно не нравиться нашим соседям.

Но тут очень сильно помогала продолжающаяся война между Османской империей и Венецией. Европа всё сильнее и сильнее втягивалась в войну и не могла отвлекаться на то, что происходит на севере.

Большая орда и Крымское ханство воевали с Великим княжеством Литовским и помогавшими им Ливонскими рыцарями. Албания, Венгрия, Греция, Папский престол, Валахия и Молдавия вели войну с Османской империей.

А в сентябре по всей Москве разнеслись новости о том, как некий барон Гюнтер фон Вальдбранд разгромил армию османов, вторгнувшись в Валахию, при этом освободив из заточения Влада Цепеша.

Глава 7

Влад (третий) Цепеш.

За спиной просыпался лагерь. Пятьдесят три тысячи на чужих языках — баварцы и венгры, ливонцы и мои валахи. Внизу, за рвом, туман сползал с Няжловского болота. А по ту сторону поля разворачивалась армия, которую я знал лучше собственной ладони.

— Видимо, сами Небеса даровали мне второй шанс. И с таким союзником я смогу всё исправить!

* * *

Я (Цепеш) родился в Сигишоаре, в доме валашского воеводы (по одной из версий — 2 ноября 1431 года). Отец состоял в ордене Дракона и с гордостью звался Дракулом. По сути, меня с самой с колыбели звали сыном дракона*.

(От авторов: орден Дракона основал император Сигизмунд в 1408 году для борьбы с османами. По-румынски «дракул» означает и дракона, и чёрта, так что двойной смысл у прозвища был с самого начала.)

Сыном чёрта меня стали звать позже. И для этого мне пришлось постараться.

Мне было одиннадцать, когда отец отдал нас султану Мураду (это отец Мехмеда II Завоевателя). Меня и младшего брата, Раду. Мы стали живым залогом покорности, это была обычная цена престола в наших краях. Плакал ли отец, не помню. Помню пыль на дороге, жару и желание отомстить. И как плакал мой брат Раду, прижимаясь ко мне и видя единственного защитника.

— «Эх, Раду, Раду».

Держали нас сперва в горной крепости Эгригёз, потом перевезли в Эдирне, ко двору. И вот что нужно понимать про османов. К их чести, заложников они не гноят, наоборот, они их учат. Турецкая речь и персидская. Грамота, звёздный счёт, богословие, соколиная охота. А щедрее всего я получил знаний о войне. Шесть лет я смотрел изнутри на машину, которая ломала царства. Как из христианских мальчишек делают янычар, забывающих мать раньше, чем ломается голос. Как сипах кормится с надела и за надел умирает. Как ставится всегда одинаково походный лагерь, по уставу: ставка в середине, пушечный наряд перед ставкой, пороховой обоз при наряде. Как меняется стража в третью ночную стражу и как четверть часа после смены лагерь спит по-настоящему.