Брошенная невеста. Обманутая жена - Юраш Кристина - Страница 9

— Тогда цветы! — Мать уже не слушала. — Цветы! Крупные! Розы! Пионы!

— Какие цветы, госпожа? Они все ушли на украшение зала!

— Диадему! — Мать повернулась к шкатулке на столике. — Диадему с камнями! Ту, что с сапфирами! Мою из шкатулки.

— Она закроет только половину…

На мгновенье в матери проснулось здравомыслие. Она посмотрела на меня и поняла, что диадема не спасёт.

— Ничего она не закроет! — Мать схватилась за волосы. Я увидела, как у неё дёргается веко — мелко, часто, как у больной. — Кружево! Принесите кружево! Чёрное! Плотное!

— Чёрное нельзя, госпожа, это траурный цвет…

— Белое! Белое кружево! Любое! Что найдёте! Шляпку! — Мать повернулась ко мне, и в её глазах мелькнула надежда. — Шляпку с вуалью! Густой вуалью!

— У нас нет шляпки, госпожа…

— Срочно купить! Отправить человека в город!

— Не успеем, госпожа, лавки уже закрыты…

Кто-то из служанок — та, что помоложе, с веснушками — робко подняла руку, словно на уроке.

— Может… чепец? — прошептала она. — Старомодный? С оборками? У меня есть…

Мать повернулась к ней так резко, что я испугалась, что она сейчас ударит и её.

— Она не бабка! — прошипела мать. — Ей девятнадцать лет! Ты хочешь, чтобы мы опозорились окончательно!

Швея, та, что ещё час назад кроила ткань для моего платья, шагнула вперёд. В руках она держала иголку — тонкую, серебряную, с ниткой, продетой в ушко. Я увидела, как нитка дрожит в такт её рукам.

— Можно нарастить… — начала она неуверенно. — Локонами… Сначала их склеить. Дождаться, когда клей высохнет и пришить… к ее волосам… Я так уже один раз делала для одной старой баронессы…

— Чем?! — Мать захохотала. Коротко. Зло. — Нитками? И как это будет выглядеть?

— Я… я не знаю, госпожа…

— Тогда молчи! — Мать отвернулась от неё и снова начала метаться по комнате. — Парик! Нужен парик! Лучший! Самый дорогой! Где этот парик?!

Глава 19

Отец стоял у двери и смотрел на всё это. Не двигался. Не говорил. Только его пальцы сжимались и разжимались, словно он пытался удержать что-то невидимое. Я знала, что означает этот жест. Он всегда так делал, когда упускал выгоду, когда деньги утекали у него из пальцев, а выгодный контракт забирали конкуренты.

Я сидела на пуфике перед зеркалом. В халате. С голой головой. С распухшей щекой, которая горела так, словно к ней приложили раскалённое железо.

Я смотрела на них — на мать, на отца, на служанок — и понимала.

Они даже сейчас… не спасали меня.

Никто не спросил, больно ли мне. Никто не спросил, как я себя чувствую. Никто не предложил одеяла, утешения. Зато трое одновременно спрашивали, можно ли скрыть волосы. Можно ли замотать голову. Можно ли обмануть герцога? Хотя бы на время свадьбы!

Я сжала пальцы на коленях. Ногти впились в ткань халата, и я почувствовала, как под ней — кожа, живая, тёплая, моя. Хотя бы это было моим. Хотя бы это никто не мог отнять.

Хаос нарастал. Голоса сливались в единый гул, как жужжание пчёл в улье, который кто-то ударил палкой. Мать выкрикивала распоряжения, служанки суетились, отец молчал у двери, и всё это кружилось вокруг меня, как водоворот, затягивающий на дно.

— Парик! Ленты! Быстрее!

— Где швея? Принесите ткань! Замотаем голову!

— Позовите парикмахера! Может, он что-то придумает!

— Мадам… Я тут бессилен, надо сказать… Эм… Можно попробовать завить… Но сбоку даже завивать нечего… Можно попробовать зачес… Но тут зачесывать нечего… — слышала я голос парикмахера, которого вызвали для создания у меня на голове модной свадебной прически.

— Нет времени! Нет времени! Нет времени!

И вдруг — стук. Три коротких удара в дверь. Ровных. Размеренных. Без тени нетерпения.

Все замерли.

Полностью.

Мать застыла с поднятой рукой, в которой она сжимала кружевную ленту. Служанки перестали дышать. Отец медленно, очень медленно повернул голову к двери.

Тишина.

Такая густая, что я услышала, как где-то в коридоре тикают часы. Как одна из служанок всхлипнула и тут же зажала рот ладонью. Как моё собственное сердце стучит в груди — громко, часто, так, что, казалось, его должны слышать все.

— Не открывать! — прошептала мать. Голос её был сухим, как шелест осенних листьев. — Скажи… скажи, что она… Я не знаю…

— Скажи, что ей дурно! — подсказывала одна из служанок.

— Нет! Скажи, что она эм… молится богам об удачном браке! — предложила другая.

— Нет! Что примеряет платье! — Мать схватилась за голову. — Что угодно! Только не герцог! Только не сейчас!

— Я хочу видеть свою невесту, — послышался голос герцога, а вся комната притихла. Мать сложила руки на груди в молитве богам. Впервые за все время она едва не заплакала.

Отец не двигался. Он смотрел на дверь, как на приговор. Потом медленно, словно во сне, сделал шаг к ней. Положил руку на ручку — холодную, бронзовую, с львиной головой.

— Ваше сиятельство… — начал он, не открывая. Голос вышел сиплым, чужим. Он кашлянул, сглотнул, попытался снова. — Леди Ирьяна… немного нездорова. Слишком много волнений… Вы понимаете…

За дверью было тихо.

Так тихо, что я услышала, как мать дышит — часто, поверхностно, как загнанная лошадь. Как отец сглатывает — громко, судорожно. Как где-то в коридоре скрипнула половица.

— Откройте дверь, мистер Бельвиль.

Глава 20

Голос.

Спокойный. Ровный. Без угрозы. Без приказа. Просто констатация.

Отец замер. Рука его на ручке дрожала — мелко, часто, так, что бронзовая львиная голова звякнула о металл.

— Конечно… конечно, ваше сиятельство… — прошептал он.

Он повернул ручку.

Мать издала звук — тихий, почти звериный, как у животного, которое понимает, что сейчас будет больно.

— Ричард… Умоляю… Не надо… Не губи нас… Не открывай… Прошу тебя…

Я знала, что сейчас все закончится. Я знала, что герцогу достаточно одного взгляда, чтобы понять, что в том виде, в котором я есть, вести меня под венец — это позор для любого рода.

Я мысленно готовила себя к жестоким словам, к отказу, к красноречивому взгляду, в котором читается без намеков: «Ни за что!». Но в то же время в сердце горел малюсенький огонек надежды. А вдруг он и правда согласится?

Но было поздно.

Дверь открылась.

Не широко. Сначала только на ладонь. В щель вошёл холодный воздух из коридора — сквозной, пронизывающий. Он скользнул по полу, холодный, как лёд, коснулся моих босых ступней, пробрался под край халата, и я вздрогнула. Крепче сжала ткань на груди, словно это могло меня защитить.

Потом дверь распахнулась полностью.

Я не сразу подняла взгляд.

Сначала увидела его сапоги. Чёрные. Начищенные до такого блеска, что в них отражались свечи — дрожащие, живые огоньки, которые казались единственными тёплыми вещами в этой комнате. На одном носке лежала тонкая полоска света из окна, острая, как лезвие ножа.

Потом край тёмного камзола. Ткань — плотная, дорогая, с тонкой вышивкой по борту, которую я не сразу разглядела. Перчатки. Чёрные. Из мягкой кожи. И руки — лежащие спокойно вдоль тела.

Слишком спокойно для комнаты, где всё было разрушено. Где мать задыхалась от паники, где отец дрожал, как лист на ветру, где я сидела с обритой головой и распухшей щекой.

Я почувствовала, как мать судорожно втянула воздух. Звук был резким, хриплым, словно она собралась умереть прямо здесь и прямо сейчас.

— Ваше сиятельство… — отец попытался улыбнуться. Уголками губ. Криво. Жалко. — Мы как раз…

Он не закончил.

Герцог вошёл в комнату.

Не дожидаясь приглашения. Не посмотрев на отца.

Просто переступил порог — медленно, уверенно, как человек, который знает, что ему принадлежат все комнаты, в которые он входит. И воздух в комнате изменился. Стал плотнее. Тяжелее. Как перед грозой, когда небо опускается так низко, что кажется — протяни руку, и коснёшься туч.

Он остановился посреди комнаты.