Брошенная невеста. Обманутая жена - Юраш Кристина - Страница 10

Глава 21

Его взгляд — зелёный, холодный, как лёд на озере зимой — скользнул по полу. По моим волосам, рассыпанным между ножками пуфика, как оброненное богатство. По ножницам, которые всё ещё лежали у стены, поблёскивая в полумраке. По матери, которая стояла с окровавленной рукой, прижатой к груди. По отцу, который не мог выдавить из себя ни слова.

Потом его взгляд остановился на мне.

Я не отвела глаз. Не потому что была храброй. Просто мне больше нечего было прятать.

— Кто?

Одно слово. Не громкое. Не резкое. Оно просто повисло в воздухе, тяжелее любого крика.

Мать всхлипнула — коротко, судорожно, словно подавилась собственным страхом.

Отец побагровел. Не от злости, нет. От того липкого, парализующего ужаса, который я видела у него лишь однажды, когда горел склад с шёлком и он понимал, что страховка не покроет и половины убытков. На его виске забилась жилка, тонкая и частая, как крыло пойманной мухи.

— Ваше сиятельство, уверяю вас, это досадная семейная… — начал он, и голос его предательски скользнул по фальшивой ноте.

— Кто? — повторил герцог.

Тише.

И от этого страшнее. Потому что в первом вопросе ещё можно было услышать хоть тень человеческого любопытства. Во втором было только требование информации, а не объяснений.

Отец открыл рот. Закрыл. Кадык дёрнулся под кожей, но звук так и не родился.

Мать шагнула вперёд, заслоняя собой пустоту между нами, словно могла своим телом, своим запахом розовой воды и пудры заполнить эту пропасть.

— Это случайность. Нелепая, ужасная случайность. Ирьяна была расстроена, Миранда тоже… Девочки поссорились… И Миранда случайно... Я повторяюсь, случайно...

Как только он услышал имя Миранда, герцог слегка изменился в лице. Мне показалось, что он на секунду замер, поймав себя на какой-то мысли.

Но это продлилось ровно долю секунды, и вот уже выражение его лица стало прежним.

Герцог продолжал посмотрел на отца и задержал на нем взгляд. Просто смотрел, и под этим взглядом отец медленно сдувался, словно из него выпускали воздух. Он становился маленьким и никчёмным, как торговец, умоляющий богатого джентльмена купить у него пару лепёшек, хотя прекрасно понимал, что эти лепёшки господину и даром не нужны.

— Я спрашиваю не о том, как вы собираетесь это назвать, миссис и мистер Бельвиль.

Мать замолчала. Рот её остался приоткрытым, губы дрожали, но слова больше не шли. Она впервые за весь день не знала, что сказать. Впервые её тщательно выстроенные фразы, её улыбки, её интонации разбились о стену, которую невозможно было обойти лестью или слезами.

Герцог медленно перевёл взгляд на меня.

И вот теперь я всё-таки подняла глаза.

Зря.

Лучше бы не поднимала. Лучше бы осталась в том безопасном неведении, где можно было сколько угодно притворяться, что ничего не происходит. Что я просто сижу на пуфике, а не нахожусь перед человеком, который держит в руках остатки моей жизни.

Потому что его лицо было совершенно спокойным.

Ни гнева. Ни отвращения. Ни жалости. Ни того голодного интереса, с которым гости в соборе разглядывали моё мокрое платье, представляя, как завтра будут рассказывать о позоре этих “лавошников”.

Только холодное, внимательное выражение человека, который складывает факты в правильном порядке. Который видит следствие и спокойно, без эмоций, вычисляет причину.

И почему-то именно это спокойствие ударило по мне сильнее всего. Сильнее пощёчин. Сильнее смеха зала. Сильнее предательства Элерса.

Я ждала, что он передумает. Скажет: «Простите, я ошибся. Я передумал».

Ведь сегодня жених уже ошибся сестрами. Почему бы второму жениху не ошибиться и невестой? Почему бы ему не увидеть во мне то, что видели все остальные: испорченный товар, проблему, позор?

Герцог сделал ещё шаг.

Теперь он стоял совсем близко. Настолько близко, что я почувствовала запах его одежды. Не духов. Не цветов. Ничего сладкого, ничего приторного, чем пахли все мужчины в этом доме, подражая новой моде.

От него пахло холодным воздухом, дорогой тканью и чем-то горьким и пряным. Запахом старого дерева, железа и зимней ночи. Запахом чего-то настоящего.

— Леди Ирьяна, — произнёс он.

Глава 22

От собственного имени у меня дрогнули пальцы.

Не «девочка». Не «доченька». Не «бедняжка». Не «истеричка». Не «мерзавка».

Леди Ирьяна.

Так, словно всё ещё помнил, кто я. Так, словно волосы, платье, кровь, пощёчины и чужие взгляды не смогли стереть меня до конца. Так, словно я всё ещё была человеком, а не вещью, которую можно выбросить или заменить.

— Что произошло в этой комнате?

Я смотрела на него. А потом почему-то — на родителей.

Мать застыла у стены, прижав окровавленную руку к груди. Кровь уже подсохла, превратившись в тёмную корку, но она всё равно держала ладонь так, словно рана была свежей.

Отец смотрел на меня так, как смотрят на человека, который держит в руках заряженный пистолет и ещё не решил, стрелять или нет. В его глазах была мольба. Угроза. Страх. Всё смешалось в один грязный ком, и я видела этот ком ясно, как никогда раньше.

Я могла рассказать.

И всё. Комната бы рухнула окончательно. Отец бы набросился на мать. Мать бы начала кричать. Служанки бы заплакали. Начался бы новый виток хаоса, новый спектакль, в котором я снова была бы лишь декорацией.

Но она уже рухнула. Эта комната. Этот дом. Эта семья. В ней нечего было спасать.

Не было смысла называть имена, потому что имена здесь ничего не значили. Значили только поступки. А поступки моих родителей были написаны на их лицах, в их дрожащих руках, в их молчании.

Я вдруг очень ясно поняла: если я расскажу о подлости сестры, это ничего не изменит. Не вернёт мне волос. Не отменит позор у алтаря. Не сотрёт смех гостей. Не заставит отца стать отцом, а мать — матерью. Не сделает меня снова целой.

И герцог всё равно всё понял.

Он понял ещё до того, как спросил. Он увидел ножницы. Увидел прядь в руке отца. Увидел кровь на ладони матери.

Увидел мою голую голову и красную полосу на щеке. Ему не нужно было имя. Ему нужно было подтверждение. Подтверждение того, что я вижу то же, что и он.

— Это уже не имеет значения, — сказала я.

Мой голос прозвучал тихо. Сухо. Чужим голосом женщины, которая прожила этот день и почему-то ещё не умерла. Которая прошла через огонь, воду и медные трубы чужого презрения и вышла с другой стороны — другой. Не той, что входила.

Мать судорожно выдохнула. Отец тоже. Почти одновременно. Как будто я только что подписала им отсрочку. Как будто мое молчание было подарком, а не отказом играть по их правилам.

— Я просто полагаю, — произнесла мать, решив вмешаться. — Что Миранда… эм… приревновала. Обычно она так не поступает. Но сегодня… Она… Она очень перенервничала. Столько событий, столько всего….

Герцог не шелохнулся.

Только его глаза на мгновенье сузились.

— Приревновала, значит…

Я моргнула. Мне показалось, что он отвернулся, словно пытаясь что-то скрыть. Я не знала, что там творится внутри. Может, он думает, что мы все больные? Или то, что Миранда ревнует меня к графу? Боится, что какие-то чувства в нем еще остались? И она побоялась, что я посягну на ее жениха…

Герцог смотрел на меня. Я смотрела на него.

— Ко мне или к нему? — спросил герцог.

Глава 23

Впервые за весь этот день кто-то не требовал от меня быть удобной. Не требовал немедленно переодеваться. Не требовал не позорить семью. Не требовал замолчать. Не требовал благодарить. Не требовал улыбаться. Не требовал быть красивой, послушной, тихой, правильной.

Просто ждал ответа.

И от этого почему-то стало невозможно говорить. Горло сжалось. Внутри поднялась волна — не слёз, нет. Чего-то другого. Чего-то, что я давно похоронила под слоями воспитания, послушания и чужих ожиданий. Чего-то живого.