Криминалист 11 (СИ) - Тыналин Алим - Страница 3

Я понимал, что спорить бесполезно. Хоббс уперся, а я успел усвоить, что если он упрется по-настоящему, то намертво.

Прощание вышло скомканным, без красивых слов. Я поднялся. Хоббс встал следом, и вот теперь протянул руку. Я пожал ее здоровой рукой.

— Спасибо, Рэй, — сказал я. — За все.

— Не за что, — ответил он. — Ты свое дело сделал. Чисто сделал, как я и говорил. — Он помолчал, подбирая слова. — Ну… бывай, Митчелл. Береги там себя.

Дакетт пожал руку молча, глядя в сторону. Потом все же буркнул:

— Собаку свою держи при себе. В следующий раз, глядишь, пригодится.

Бетти вышла из-за машинки, сунула мне в здоровую руку бумажный пакет, теплый, пахнущий выпечкой.

— В дорогу, — сказала она и быстро отвернулась к окну.

Больше говорить оказалось нечего. Ни один из нас не нашел подходящих слов, да их, наверное, и не бывает для таких минут.

Я надел шляпу, кивнул всем разом и вышел за дверь с матовым стеклом. В коридоре меня нагнал стук машинки Бетти, она снова села за работу. Это, пожалуй, прозвучало лучше любого прощания.

Аэропорт Спрингфилда за прошедший месяц ничуть не переменился. Все тот же приземистый терминал региональной линии на северной окраине, обдутые ветром летные поля и вывеска над входом.

В январе я прилетел сюда один, без погон, в тихую ссылку, везя с собой одну Кассию в дорожной клетке. Теперь я уезжал не один и не в опалу.

Николь припарковала машину, выпустила собак на поводках размяться на пятачке газона у стоянки. Кассия и Брут обнюхали мерзлую траву, задрали лапы у бетонной урны и побежали обратно к теплу.

Внутри терминала у стойки региональной авиалинии стояла девушка в форменной блузке и синем жилете. Она сверилась с билетами, глянула на двух собак у наших ног и достала из-под стойки бланк на перевозку животных.

— Обеих в багажный отсек? — спросила она.

— Обеих, — сказала Николь и добавила деловито, тоном человека, привыкшего к спорам на этот счет: — Клетки утепленные, вода в поилках, обе привиты, справки при мне. Отсек отапливается, я узнавала. Собаки крупные, не поклажа, попрошу грузить в последнюю очередь и выгружать в первую.

Девушка, слегка опешив от такого напора, кивнула и принялась заполнять бланк.

Пока оформляли собак, я стоял у большого окна и смотрел на летное поле. Николь подошла, встала рядом и тронула меня за здоровый локоть.

— Оформили, — сказала она. — Через полчаса посадка. — Она проследила за моим взглядом на поле. — О чем думаешь?

— О том, что в январе я прилетел сюда с пустыми руками, — сказал я. — А улетаю с полными. Только не уверен, что в них все то, что хотелось бы увезти.

Она посмотрела на меня, поняла, о ком я, и не стала утешать пустыми словами — не в ее это привычках.

— Ты сделал, что мог, — сказала она просто. — Иногда это все, что дано человеку.

Самолет подали к небольшому двухмоторному «Конвэйру» местной линии. Мы поднялись по трапу под резким ветром, я придерживал перевязь здоровой рукой.

В иллюминатор я успел разглядеть, как по бетону катят тележку с двумя утепленными клетками, в передней темнеет знакомый поджарый силуэт Кассии. Моторы прогрелись, самолет вырулил на полосу, разбежался и оторвался от заснеженного поля.

Внизу поплыли, уходя назад и вниз, окраины Спрингфилда, шоссе шестьдесят шесть серой ниткой, а дальше, до самого горизонта, холмы Озарка под январским снегом, складка за складкой, темные от голого леса, с редкими белыми проплешинами полей и ниточками грунтовок, теряющимися на расстоянии.

Самолет лег на крыло, развернулся на восток и холмы ушли под облако. Николь на соседнем кресле нашла мою руку и сжала ладонь. Впереди лежала дорога домой, в Вашингтон, а что ждало в конце, не знал пока никто из нас.

Дом в Фэрфакс-каунти стоял, как я его и оставил, на отшибе, в конце гравийного проезда, за стеной старых дубов, куда с шоссе не доносилось ни звука. Но стоило Николь притормозить у крыльца, и я понял, что оставил-то я его одним, а вернулся к совсем другому.

За время моего отсутствия она превратила дом в крепость. Я заметил это сразу, профессиональным глазом, а Николь и работала по этой части, в Секретной службе, где охрана периметра не пустой звук, а ежедневное ремесло.

Собрала она тут не то, что продается в скобяной лавке за углом. Такого в лавке не продавали вовсе.

Каждую железку она добывала по служебным каналам, поштучно, у знакомых техников из тех отделов, где подобным оборудованием оснащают режимные объекты, а не частные дома. До этого она уже установила по периметру прожекторы. Теперь добавила еще.

У ворот на столбе торчала камера, тяжелая, в клепаном металлическом кожухе, с черно-белой видиконовой трубкой внутри, из тех, что тогда ставили в банках да в вестибюлях правительственных зданий. От нее толстый кабель уходил в дом, к монитору на кухне и к катушечному видеомагнитофону в подвале, писавшему на широкую ленту.

Эту ленту раз в сутки полагалось перематывать и ставить заново. Вторая такая же камера смотрела с-под козырька крыльца на дверь.

Я знал цену подобной технике и знал, что в наше время ни у одного соседа на много миль вокруг такого и в помине нет. Хлопотно, дорого, почти нет в широком доступе, но вот она стояла у нас во дворе, добытая упрямством Николь.

У двери, там, где раньше был обычный звонок, она врезала переговорное устройство с кнопкой и решеткой микрофона, можно спросить гостя, кто он, не отпирая, и разглядеть его на кухонном мониторе.

— Свету, правда, маловато, — сказала Николь, поймав мой взгляд на камере у ворот. — Трубка старая, в потемках дает одно зерно да смазанные тени. Ночью толку немного. Потому я не только на картинку понадеялась.

Она была права. Главное скрывалось не в камерах.

По всему периметру она поставила охранную сигнализацию, тонкий проводок-шлейф по оконным рамам и дверным косякам первого этажа, замкнутый в единую цепь. Разорви провод, где угодно откроют раму, выставят стекло и цепь размыкается.

По проезду, там, где раньше темнел голый газон, залегли, притворяясь клумбами, датчики. Все это сходилось на пульте у кровати, плоской коробке с рядком лампочек и тумблеров и сиреной, выведенной под крышу.

Входная дверь тоже сменилась, вместо прежней стояла стальная, обшитая для приличия деревом, с двумя врезными замками.

— Ты тут развернулась от души, — сказал я, выбираясь из машины и придерживая перевязь.

— Пока ты изображал героя в Миссури, я изображала подрядчика, — ответила Николь, выпуская собак. Кассия и Брут вылетели на знакомый двор и понеслись кругами по газону, разминая лапы после самолета и дороги. — Половину пришлось выпрашивать через службу, у ребят из технического отдела, по одной железке. В магазине такого не найдешь, а если и нашла бы, за это запросили бы как за автомобиль. Раз уж кто-то в Вашингтоне решил, что тебя удобнее видеть мертвым, я решила усложнить им задачу. Камеры передают данные на ленту в подвале, шлейф на окнах, датчики по двору, сирена под крышей. Если кто-то сунется ночью, мы узнаем о нем раньше, чем он дойдет до крыльца.

— А собаки на что?

— А они, — сказала она, глядя, как Брут валит Кассию в мерзлую траву, — это последний рубеж обороны. Хотя, глядя на них сейчас, я бы на них не поставила.

Вечер вышел тихий. Мы поужинали на кухне, при одной лампе.

Говорили мало, да и не нужно было много слов. За время разлуки накопилось столько, что проще молчать, чем пытаться уложить это в разговор.

Николь то и дело поглядывала на меня поверх бокала, будто заново сверяла, тот ли я вернулся, что уезжал. За окном сгущалась темнота, где-то во дворе датчик поймал движение пробежавшей кошки и передал звонок на пульт.

Потом она отставила бокал, поднялась и протянула мне руку.

Наверху, в спальне, мы не стали гасить свет. Оставили ночник у пульта, его слабое сияние легло ей на плечи, на ключицы, на волосы, которые Николь распустила одним движением, тряхнув головой.