Шестой разряд (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 23

— Режим СОЖ здесь, — сказал Зайцев. — Вот параметры. — Он ткнул пальцем в строку. — Это стандарт?

— Да, — сказал Панков. — По карте.

— А по факту как шли?

Тишина. Никто не знал — не было данных. Краснов мог бы сказать что-то про свои наблюдения на аналогичных операциях, но пока молчал. Ждал.

— Краснов, — сказал Зайцев. — Вы говорили про рацпредложение. Где оно?

— У Панкова в папке входящих. Ноябрь прошлого года. — Краснов называл это спокойно, как называют номер телефона. — Получило положительное заключение Климова в марте этого года. На окончательное утверждение пошло в апреле. Насколько я знаю — пока не утверждено.

Зайцев медленно повернулся к Фомину.

Фомин стоял прямо, смотрел в точку между столом и стеной. Ничего не говорил.

— Панков, — сказал Зайцев, — принесите рацпредложение сюда. Сегодня.

— Да, — сказал Панков.

Зайцев посмотрел на Краснова — не с благодарностью и не с упрёком. С тем оценивающим взглядом, который Краснов уже знал: человек, который думает, что с этим делать.

— Хорошо, — сказал он. — Идите оба.

Краснов и Панков пошли к выходу. Уже в дверях Краснов оглянулся — один раз, коротко. Фомин смотрел на него. Именно тот взгляд, который он ожидал и не хотел: человек, который проиграл, и понимает это, и понимает, что проиграл честно — не потому что ему подставили ножку, а потому что он был неправ.

Краснов вышел.

Они шли обратно через двор. Панков молчал — у него была такая черта, он не говорил после трудных разговоров, переваривал. Краснов тоже молчал.

У входа в их корпус Панков остановился.

— Принесу папку, — сказал он.

— Да.

Панков ушёл. Краснов стоял минуту у входа. Думал о Фомине — о взгляде, который унёс с собой.

Он не испытывал удовлетворения. Это важно было — проверить себя. Нет, не испытывал. Рацпредложение получило подтверждение самым жёстким способом — через брак, через остановленную линию, через шестьсот деталей, которые надо выбросить или переделать. Это не победа. Это ситуация, которую можно было предотвратить, и он её не предотвратил — потому что не хватило времени, потому что система шла медленно, потому что рацпредложение лежало в папке, пока накапливался брак.

Это была честная цена за то, что он работает в системе, которая медленная. Принять её — значит, не делать выводов в сторону самооправдания. Он был прав насчёт проблемы. Он не был быстрее системы.

В этот же день, к вечеру, Панков принёс рацпредложение на подпись Зайцеву. Зайцев подписал. Фомин поставил свою подпись — последнюю, которая была нужна. Поставил молча, без комментариев.

Краснов узнал об этом от Панкова вечером. Тот зашёл в техбюро перед уходом, положил на стол копию подписанного документа — просто положил, без слов, — и ушёл.

Краснов смотрел на бумагу. Входящий номер, дата регистрации — ноябрь 1978-го. Дата утверждения — октябрь 1979-го. Одиннадцать месяцев.

Он сложил бумагу, убрал в папку.

Одиннадцать месяцев, подумал он. В Ингольштадте такое решение принималось за две недели — если проблема была документирована и обоснована. Здесь — одиннадцать месяцев, и то потому что случился брак.

Это было ещё одно знание о системе, которое он добавил в свою внутреннюю карту. Не с горечью — как факт, с которым надо работать. Система медленная. Значит, надо либо ускорять её там, где можно, либо начинать раньше. Или и то и другое.

Он закрыл папку. Встал. Пошёл домой.

На улице было темно — октябрь, темнело рано. Краснов шёл через двор, смотрел на огни завода. Сборочный корпус светился ровно — линия снова работала, наверное, запустили к вечеру на другой партии. Жизнь продолжалась.

Он думал о Фомине. О том, что подпись начальника цеха на рацпредложении — это не капитуляция и не поражение, это только бумага. Реальное — другое. Фомин увидел сегодня что-то, что до этого не видел или не хотел видеть: человек из его цеха замечает проблему раньше, чем она становится аварией, и документирует это, и оказывается прав. Это меняло Фомина — не сразу, не прямо сейчас. Но меняло.

Или не меняло. Краснов не знал. Люди иногда видят очевидное и всё равно не меняются — система сильнее.

Он войдёт в общагу, зайдёт к Коляну — тот обычно смотрел телевизор по вечерам. Скажет, что устал, ляжет. Завтра — снова.

Семь лет, подумал он. Семь лет и два месяца.

Гаврилов сказал об этом в пятницу, в конце смены.

Подошёл, встал рядом — как всегда, сбоку, чтобы видеть и станок, и человека. Краснов убирал рабочее место, поэтому станок уже не работал, но привычка осталась.

— Краснов.

— Да.

— Ордер на комнату. Семейное общежитие, второй корпус. — Гаврилов говорил как всегда — коротко, без интонации. — Пятый этаж. Комната двадцать три метра, окно во двор.

Краснов перестал протирать ветошью.

— Это за что?

— За показатели. — Гаврилов помолчал. — Профком подписал, дирекция подписала.

— Спасибо.

— Ключ в понедельник в жилотделе.

Он ушёл. Краснов смотрел ему вслед. Потом на ветошь в руке. Повесил на крючок.

Гаврилов пробил — это было понятно без объяснений. Как именно, через кого, что написал в заявке — Краснов не знал и не спрашивал. Мастер считал, что Краснову нужна комната, и добился. Это был его способ сказать что-то, что он словами не говорил.

В понедельник Краснов получил ключ. Во вторник вечером перевёз вещи — их было немного, всё поместилось в две сумки и один ящик с книгами. Колян помогал нести ящик, пыхтел на лестнице.

— Пятый этаж, — сказал Колян на четвёртом. — Кто придумал пятый этаж без лифта.

— Строители.

— Умники.

Они поставили ящик у стены. Колян огляделся — комната была пустая, чистая, белые стены, окно во двор. Батарея у стены, кухня в конце коридора общая, туалет и душ — тоже общие, но на один этаж три семьи, не двадцать человек как в общаге.

— Нормально, — сказал Колян. — Хорошо даже.

— Да.

— Скучно одному будет.

— Не скучно.

Колян посмотрел на него — понимающе, без слов. Про Риту он знал — не потому что Краснов рассказывал, просто видел. Колян вообще многое замечал, просто не всегда реагировал.

— Ну, — сказал Колян. — Пойду. Если чего — я там.

— Знаю.

Колян ушёл. Краснов стоял в пустой комнате. Смотрел на окно. За окном был ноябрьский вечер — тёмный, с мокрым снегом на стекле. Во дворе горел фонарь.

Он думал о том, что это первое жильё в этой жизни, которое только его. В первой жизни — сначала комната в общаге с Коляном, потом квартира с Ритой в 1980-м, потом Германия. Здесь — та же очерёдность, только чуть раньше. Комната сейчас, квартира потом. Он знал, как это будет — и шёл к этому осознанно, как ходят по знакомой дороге в темноте: не торопясь, но уверенно.

Рита пришла в субботу.

Он позвонил ей в пятницу вечером — из автомата у входа в корпус, потому что телефона в комнате не было. Сказал: есть комната, приходи посмотреть, если хочешь. Она сказала: приду в субботу, около трёх.

Пришла в три ровно. Это была Рита.

Она осмотрела комнату — внимательно, как осматривают место, где предстоит бывать. Окно открыла, посмотрела во двор. Постучала по батарее — проверяла, греет ли. Батарея грела. Заглянула в стенной шкаф — пустой, большой, хороший. Потом остановилась посередине комнаты, руки в карманах пальто.

— Нормальная комната, — сказала она.

— Да.

— Тёплая.

— Батарея хорошая.

Она повернулась к окну. Снег уже не шёл — пасмурно, сухо. Краснов смотрел на её профиль и думал о том, что видел его много раз — и помнил по другой жизни, и видел по этой уже больше года. Он знал, как она держит голову, когда думает. Знал, что сейчас она смотрит в окно не потому что там что-то интересное, а потому что ей нужна секунда не под взглядом.

Она повернулась.

— Я принесла поесть, — сказала она. — Из сумки.

В сумке было несколько вещей: хлеб, сыр, термос с чаем. Практично, без лишнего — это тоже была Рита. Они сели на подоконник — единственное, на чём можно было сидеть в пустой комнате, — и ели, глядя в окно. За окном был двор, фонарь, голые тополя, дальний силуэт завода.