Шестой разряд (СИ) - Вершинин Андрей - Страница 22

Уже у выхода из цеха его догнал Панков. Запыхавшийся немного — шёл быстро.

— Краснов. Климов звонил. По СОЖ. — Панков говорил коротко, без лишнего — он всегда так. — Заключение готово. Положительное. Рацпредложение пойдёт на окончательное утверждение на следующей неделе.

Краснов остановился.

— Когда это?

— Только что, пока ты был на экзамене. Я сказал, что передам.

— Спасибо.

Панков кивнул, повернул обратно — у него ещё были дела, у Панкова всегда были дела. Краснов вышел из цеха.

Он шёл через двор и думал: два результата в один день. Разряд и рацпредложение — два отдельных потока, которые он вёл параллельно полтора года. Один шёл через квалификацию, другой через технологию. Они не пересекались, не мешали друг другу, просто шли рядом, каждый в своём темпе. И оба вышли сегодня.

Это не было планом. Он не делал так специально — назначать экзамен в день, когда придёт заключение Климова. Это совпало само. Такие совпадения случаются, когда много потоков идёт правильно одновременно — они начинают сходиться в узлы.

Он никому не скажет об этом совпадении. Не потому что скрывает — просто незачем. Колян не поймёт, Рита поймёт, но это не её область. Архипыч — можно было бы сказать Архипычу, но старик стал плохо слышать последние месяцы, разговаривать с ним стало сложнее.

Краснов шёл по заводскому двору. Апрель начинался — снег сошёл, но земля ещё не просохла, под ногами хлюпало. Небо было бледно-синее, почти белое по краям.

Он думал про председателя комиссии — про вопрос «почему четвёртый». Ответ был честный, но не полный. Полный ответ был сложнее: пятый разряд — это потолок для рабочего. Пятый разряд означает: лучший токарь, дальше некуда. А ему было нужно дальше. Не как токарю — как человеку, который строит здесь что-то большее, чем личная карьера у станка. Для этого нужен не пятый разряд, а другая должность. Другая позиция. С другой позиции — другие возможности.

Четвёртый пока. Пятый — как инструмент, когда инструмент понадобится.

Это было, наверное, циничным расчётом, если смотреть со стороны. Краснов не думал об этом как о цинизме — думал как о выборе правильного инструмента под задачу. В Ингольштадте никто не стал бы брать дрель, когда нужен молоток. Здесь — то же самое.

Он вышел за проходную. Достал из кармана монету, подбросил — не гадая, просто так, от хорошего настроения. Поймал. Убрал обратно.

Вечером Рита спросила, как прошло. Он сказал: нормально, четвёртый. Она кивнула и налила чай. Они сидели на кухне у Беллы Марковны — по воскресеньям Краснов иногда приходил, это уже стало привычкой — и пили чай, и Белла Марковна рассказывала что-то про соседку, которая опять поставила велосипед в общий коридор. Краснов слушал и думал о заключении Климова.

— Витя, — сказала Рита.

— Да.

— Ты куда-то смотришь.

— Думаю.

— О чём?

— О работе.

Рита посмотрела на него — коротко, с тем выражением, которое он уже знал: не раздражение и не обида, просто констатация. Он часто смотрит куда-то. Это его.

— Поздравляю с разрядом, — сказала она.

— Спасибо.

Белла Марковна подлила чаю обоим. Краснов пил и думал о пятом разряде — о том, что возьмёт его, когда будет правильный момент. Может, через год. Может, через два. Когда пятый разряд будет нужен как ступенька, а не как конечная точка.

Рита читала что-то своё. Белла Марковна вязала. За окном был апрельский вечер, ещё светлый, долгий.

Двадцать девять месяцев, подумал Краснов. Он считал в уме — от марта 1977-го до сейчас. Двадцать девять месяцев. Четвёртый разряд. Место в техбюро. Три рацпредложения, одно из которых только что получило положительное заключение. Данные по температуре, оформленные в справку. Петухов, Архипыч, Серёга, Колян — люди, которые знают его и работают по-другому, чем раньше, каждый на свой лад.

Рита, которая пьёт чай напротив и иногда говорит «ты куда-то смотришь».

Это было немало для двадцати девяти месяцев.

Он допил чай. Поставил стакан. Посмотрел в окно.

Семь лет и один месяц.

Позвонили из сборочного в среду утром.

Краснов был в техбюро — работал над операционной картой для нового приспособления, Панков сидел напротив. Телефон был один на всю комнату, стоял на столе у Нины Васильевны. Она сняла трубку, послушала, позвала Панкова. Панков поговорил минуту, положил трубку. Посмотрел на Краснова.

— Брак на конвейере. Вкладыши коленвала. Партия — шестьсот штук, остановили линию.

Краснов отложил карандаш.

— Когда?

— Вчера вечером обнаружили, сегодня с утра разбираются. Нас просят приехать. — Панков говорил ровно — он всегда говорил ровно, даже когда шестьсот штук брака и остановленная линия. — Зайцев будет. И Фомин.

— Еду.

— Я тоже.

Они шли через двор к сборочному корпусу. Октябрь, холодно, небо серое. Краснов шёл и думал о том, что уже понял из одной фразы Панкова: вкладыши коленвала. Он знал, какие вкладыши. Он знал, почему брак. Он не знал, насколько это очевидно для других — возможно, не очевидно совсем. Возможно, они будут разбираться несколько дней.

Линия стояла. Это было видно сразу — мёртвая тишина там, где должен быть ритмичный шум конвейера. Рабочие ходили по краям, разговаривали вполголоса. У стола в углу стояли Зайцев, Фомин и ещё двое — Краснов не знал их, наверное, из конструкторского бюро.

Зайцев поднял голову, когда они вошли.

— Панков, Краснов. Хорошо. — Он кивнул на стол, где лежало несколько вкладышей из бракованной партии. — Смотрите.

Краснов подошёл. Взял вкладыш. Посмотрел на рабочую поверхность — при нормальном освещении, без лупы. Увидел то, что ожидал увидеть: поверхность была неровной — не грубо, не явный брак навскидку, но под углом к свету — характерная рябь, мелкие неровности, которые говорили об одном. Недостаточная чистота финишной обработки.

Он положил вкладыш. Взял другой. То же самое.

Фомин стоял в трёх метрах и смотрел — не на вкладыши, на Краснова. Краснов это чувствовал, но не оглядывался.

— Что скажете? — спросил Зайцев. Он обращался к обоим — к Панкову и к Краснову.

Панков молчал — он только что взял вкладыш, изучал.

Краснов молчал тоже. Не потому что не знал — потому что думал, как сказать точно и в правильном порядке.

— Шероховатость поверхности, — сказал он наконец. — На рабочем пояске. Не в допуске по Ra.

— Причина?

— Режим финишной обработки. Скорее всего — режим подачи СОЖ на финишной операции. Недостаточный расход или неправильный угол подачи даёт перегрев поверхностного слоя, отсюда — рябь.

Зайцев смотрел на него.

— Уверены?

— Нет. Чтобы быть уверенным — надо смотреть операционные карты и акты приёмки с этого участка за последние две недели. Если режим изменился или если контроль шероховатости не проводился — увидим там.

— Хорошо. — Зайцев повернулся к одному из незнакомых. — Тащи карты.

Пока шли за картами, Краснов стоял у стола. Фомин подошёл — не к нему, рядом, взял вкладыш, посмотрел. Положил.

— Краснов, — сказал он тихо. Не для остальных.

— Да.

— Ты это видел раньше.

Не вопрос. Краснов ответил на него как на вопрос.

— Видел риск. Данные были. Я написал рацпредложение.

— Когда?

— Ноябрь прошлого года. Входящий номер — могу сказать точно, я запомнил.

Фомин смотрел на него. В его взгляде было то, что Краснов ожидал увидеть и не хотел видеть — не злость, не обвинение. Что-то сложнее. Человек, который понимает: то, что произошло, можно было предотвратить, и документ, который мог предотвратить, существовал и лежал в согласовании пока линия шла и копила брак.

— Я знаю, — сказал Фомин тихо. Не Краснову — себе.

Принесли карты. Зайцев разложил на столе, начал смотреть. Панков встал рядом. Краснов встал чуть поодаль — он мог смотреть через плечо Зайцева, этого было достаточно.

Карты подтвердили. В акте приёмки за последние три недели — отметки о контроле геометрии, но контроля шероховатости не было. Отдельная строка в бланке, пустая. Это было нарушением регламента, но распространённым — шероховатость проверяли выборочно, раз в смену, не на каждой партии. Когда режим плыл постепенно — никто не замечал, пока не накопилось.