Красный код (СИ) - Вязовский Алексей - Страница 26

Я вышел — и город принял меня оттепелью.

Февраль предал зиму и потянулся к теплу. Снег осел, набряк, посерел; с крыш капало, звенело, тянулись первые робкие сосульки; под ногами хлюпала каша из снега и талой воды, и дворники — их была тьма, в фартуках, с бляхами, с деревянными скребками — сгоняли эту кашу к обочинам, скалывали лёд, посыпали песком. Пахло уже не морозом, а мокрым деревом, дымом, конским навозом и откуда-то — печёным хлебом. Небо висело низкое, сизое, но не давящее, а какое-то обещающее. Москва оттаивала.

Сначала я просто гулял. Кругами, приучая себя к улице, к тому, что на меня не оборачиваются. И действительно — не оборачивались. Я растворился в толпе, стал одним из сотен спешащих, серых, озабоченных людей, и это ощущение невидимости было почти головокружительным после недели за запертой дверью.

Город был другой. Не тот, из панорамы с крыши, — тот был картинкой, а этот жил, толкался, дышал мне в лицо. Улицы кишели народом. Ломовые извозчики везли на телегах какие-то бочки и ящики; редкие автомобили — чёрные «эмки», грузовички-полуторки — расталкивали толпу гудками. По мостовой, звеня, катили трамваи, и вот в них я и полез — прокатиться, поглядеть, погреться.

В трамвае была давка — плотная, тёплая, пахнущая мокрой одеждой, махоркой и потом. Меня стиснули со всех сторон, притёрли к какой-то бабе с кошёлкой, к деду в треухе, к парню в форменной фуражке — я весь подобрался, но фуражка оказалась почтовой, не той. Кондукторша в толстом платке протискивалась, крутила катушку с билетами: «Граждане, оплачиваем проезд, не задерживаем!» Я сунул ей мелочь из Ивановых денег, взял билетик, и это было странно и остро — вот так, буднично, купить трамвайный билет.

И тут я начал играть в новую игру. Смотреть статы.

Раньше, в бегах, мне было не до того — уровни вспыхивали сами, когда важно. А теперь, в безопасности толпы, я стал приглядываться нарочно, тренироваться. Скользил взглядом по лицам — и над каждым, стоило сосредоточиться, проступала бледная строчка. Баба с кошёлкой — уровень 1, домохозяйка. Дед в треухе — уровень 2, сторож какой-то. Парень с почтовой сумкой — уровень 2. Работяга в промасленной телогрейке — уровень 3. Гражданин в приличном пальто и шляпе, с портфелем, читавший на ходу газету, — уровень 4, служащий поважнее. Уровни плавали над людьми, как ценники, и я, катясь в битком набитом трамвае, вдруг понял, что вижу этот город насквозь — не лица, а места в иерархии, вес каждого в огромной машине. Жутковатое зрение. Но полезное.

Я вылез в центре и пошёл к Кремлю — тянуло туда, как магнитом. Там же всё: и башня с отцовским золотом, и кабинет из моего сна, и человек с рябым лицом, c которым я собирался — страшно выговорить — войти в контакт. Как именно, пока сам не представлял.

Глава 18

Кремль возвышался над рекой, огромный, тёмно-красный, подтаявший по краям, как всё вокруг. Я обошёл его понизу, вдоль стен, вдоль набережной. У ворот — Спасских, Боровицких — стояли часовые: красноармейцы в шинелях, с винтовками, при штыках. Над ними я скользнул взглядом — уровни 3, 4, крепкие, но не запредельные. А вот дальше, за стеной, за зубцами, там, где угадывались купола и крыши дворцов, — там мои плашки гасли. Слишком далеко, слишком закрыто. Что там, внутри, — я не видел.

И меня разобрало любопытство — мальчишеское, азартное. А какой статус у него? У Сталина? Какой у него уровень, если у Ягоды сорок семь? Я сосредоточился, уставился на дальние крыши Сената, потянулся взглядом туда, за стены, где — я знал — он сейчас, может, сидит над бумагами, курит трубку…

Плашка мигнула — и рассыпалась. Вместо цифр поплыла рябь, а поверх — служебная строчка:

Объект вне зоны видимости. Идентификация фигур высшего ранга требует навыка «Наблюдатель» и более высокого уровня интеллекта.

Система будто говорила: рано тебе, мелкий, на таких смотреть. Дорасти сперва. Я усмехнулся. Ну качну интеллект — гляну. Дай срок.

Я двинулся дальше вдоль стены — к реке, к тому месту, где над водой поднималась она. Тайницкая.

Приземистая, мощная, с проездной аркой когда-то, теперь заложенной, она стояла над самой набережной. Я прошёл мимо не спеша, руки в карманах, кепка на бровях — обычный прохожий, глазеющий на Кремль, каких тут десятки. А сам зыркал по сторонам, отмечал.

Всё, как говорил отец. Снег вдоль стены счищен, дворники тут не ленятся — подметено, песком присыпано. И — я едва не сбился с шага — люк. Чугунная крышка ливневого колодца, круглая, тяжёлая, у самой стены, чуть в стороне от тратуара. Тот самый. О котором отец хрипел мне в ухо у обоев, в ночь ареста: колодец у ливневки, поднять крышку, спуститься… Вот он, лежит себе на виду, заплывший талой водой по краям, и никто на него не смотрит — люк и люк, мало ли их в городе…

Сердце застучало. Пятнадцать шагов до входа в подземный ход, в конце которого — золото. Я стоял и смотрел на чугунный круг и размышлял. Тут нужен лом отвалить люк, надо готовиться. Просто так заскочить, между делом, не получится.

Срисовал подходы — и пошёл прочь. Эх, жаль нельзя во внутреннем интерфейсе включить внешнюю картинку и сделать скриншоты. Или даже видос записать. Было бы очень удобно. Может предложить доработки в репорте куратору? А почему бы и нет… Пока шел, быстро наговорил послание, тут же отправил.

* * *

Раз уж вышел к Кремлю, решил прогуляться по Красной площади. Прямо темпоральный турист, разве что гида не хватает… Площадь оказалась пустая.

Я не ожидал, что она такая. В моей реальности тут вечно толчея, селфи, мороженое, ряженые… А сейчас главное место страны лежало передо мной почти безлюдным, продутым февральским ветром. Посредине, ближе к торговым рядам, стояли сани — обычные, ломовые, гружённые сколотым с мостовой грязными глыбами снега, и мохнатая пегая лошадёнка, понуро жевавшая из торбы, лениво поводила ухом. Возница дремал на облучке, сцена прямо из Капитанской дочки Пушкина.

Царские орлы на башнях было видеть непривычно, зато порадовали кремлевские куранты. Как раз 12 часов, полдень. Все стабильно, звонят.

Первым делом меня потянуло к торговым рядам — к ГУМу. По привычке, большое красивое здание с аркадами, там всегда можно погреться, поглазеть на витрины, купить чего пожевать. Есть хотелось — я с утра только чаю выпил с бутербродом, а напешеходил уже прилично. Пирожок бы, или что там у них, — и цены заодно посмотреть, интересно же, почём тут жизнь.

Я сунулся к входу — и обломался. Никакого магазина нет и в помине. Ни витрин, ни прилавков, ни толчеи покупателей. У дверей — вахтёр, за стеклом — казённый полумрак, доски с приказами, спешащие люди с портфелями и пропусками. Совслужащие и конторы — здание магазина отдано под наркоматы и учреждения, тут теперь не торгуют, тут бумаги перекладывают.

Отойдя от ГУМа, я увидел очередь.

Она тянулась вдоль Кремлёвской стены, от Никольской в сторону Мавзолея, — длинная, молчаливая, живая змея из людей. Сотни. Может, тысяча. Стояли по двое, по трое, тихо, терпеливо: рабочие в ватниках, бабы в платках, командиры в шинелях, приезжие крестьяне с котомками, глазеющие вверх, школьники. Очередь к Ленину.

Сам Мавзолей стоял у стены — приземистый, ступенчатый, красно-чёрный гранит, строгий, тяжёлый. Не тот фанерный ящик первых лет — этот, каменный, основательный, простоит сотню лет. Караул у входа — двое красноармейцев со штыками, неподвижные, как истуканы. Над ними — уровни, крепкие, четвёрки. А над самим Мавзолеем…

Я скользнул взглядом по толпе, по стене, по саркофагу — и что-то изменилось в интерфейсе. Не плашка, не текст. Иначе. Воздух вокруг Мавзолея будто загустел, пошёл лёгким свечением — система как-то отмечала это место, придавала ему вес, значимость, которой не было у прочих зданий. Сакральность, отрисованная в коде. И — я не поверил сначала — в углу зрения тихо, по чуть-чуть, поползло вверх Здоровье. Медленно, по десятым долям, будто само место меня подпитывало.