Воевода (СИ) - Василенко Владимир Сергеевич - Страница 45

— Ты прав, батыр, — чуть помедлив, снизошёл до ответа верховный шаман. — У Ин-Хазыр было трое сыновей. Но одного мы потеряли.

— Стылые? — осторожно спросил я.

— Нет. Это было до их прихода. Осенью. Он… ушёл. На запад.

— Что, вот так просто взял и ушёл? — удивился Кречет. — Дезертировал, значит?

Я предостерегающе пихнул его локтем — спугнёт ещё старика своими шуточками. Но Ак-Тамыр всё же ответил.

— Никто не знает. Все сыновья тогда едва не ушли, поддавшись чужому зову. Но всё же двоих нам удалось удержать.

— Это хорошо. Двое великанов — тоже огромная сила. Но как думаете, нам удастся сдержать натиск Стылых? — спросил я напрямую. — Если они попрут все разом?

Я специально сказал «нам», а не «вам», стараясь подчеркнуть, что мы в одной лодке. Но старик, похоже, пропустил это мимо ушей. Вскинул подбородок, уставившись на меня своими жутковатыми глазами — будто пытаясь рассмотреть что-то, что не увидел раньше. Вблизи стало заметно, что они всё-таки не затянуты бельмами, а просто сами по себе мутно-белые, похожие на два кусочка отполированного полупрозрачного камня. Мутация? Да, старик явно Одарённый, но непонятно, что у него за Аспект — слишком уж его тонкое тело сливается с общим фоном урочища.

— Слишком много вопросов, — наконец, сказал он строго. — Прежде чем задавать их, ответь сам. Перед Матерью.

Он повернулся в сторону древа и поднял руку в приглашающем жесте.

— Похоже, ты первый, — нервно усмехнувшись, шепнул Кречет.

— Да пожалуйста, я не против, — пожал я плечами. — Надеюсь, это недолго? Что нужно делать?

— Подойди к лику. Коснись его.

Лику? Приглядевшись, я увидел в переплетении сросшихся белых стволов продолговатое лицо — грубоватое, оплывшее, будто бы и не вырезанное, а просто выросшее из наплывов коры. Не оглядываясь, зашагал прямо к нему.

И это всё? Никаких песнопений, ритуальных плясок или кровавых приношений? Не то, чтобы я прямо настаиваю. Но думал, что испытание будет каким-то более замороченным, чем просто потрогать дерево.

Впрочем, вся эта моя внутренняя бравада — похоже, лишь способ убедить самого себя, что не особо-то я и волнуюсь. Но если это и правда так — то что же так поджилки-то трясутся? Последние шаги к изменённому древу я делал с заметным усилием, будто по пояс в воде, и при этом приходилось преодолевать именно внутреннее сопротивление. Мне за последнее время редко доводилось испытывать настоящий страх. Но сейчас…

Правда, и страх-то какой-то странный. Я не ожидаю, что древо поглотит меня или вообще причинит какой-то вред. Но находиться рядом с ним неуютно — словно под взглядом строгой… матери? Я будто боюсь, что она узнает что-то такое, что я хотел бы скрыть.

Ещё и Албыс всё сильнее ворочается в Сердечнике, словно пытаясь прогрызть во мне ещё более глубокое убежище. Её страх частично передаётся и мне. Она ничего не говорит, но кажется, я слышу её тихие подвывания и стоны.

Жутко захотелось оглянуться назад, на своих спутников, но я заставил себя двигаться дальше.

В нескольких метрах вокруг берёзы снега не было вовсе. Голая земля была влажной, местами даже зелёной от мха. Толстые корни проглядывали сквозь её толщу, как вены на старческих руках. Я остановился напротив проглядывающего сквозь кору грубого лица. Протянул к нему руку, коснулся кончиками пальцев твёрдой шершавой коры…

И вот тут-то меня накрыло.

Не успел я вдохнуть — как меня окутало чем-то огромным, мягким и в то же время чудовищно сильным. По сравнению с той сущностью, что обратила на меня свой взор, я, могучий нефилим-пересмешник, почувствовал себя муравьём, которого разглядывают под увеличительным стеклом. Даже сознание моё рядом с этим исполином казалось спичкой, зажженной рядом с огромным костром.

Впрочем, эта сущность была довольно аккуратна. Она не давила, не ломала, просто рассматривала, заглядывая при этом в самую душу. Кажется, моя память раскрылась перед ней, как книга, и страницы замелькали перед моим внутренним взором с пугающей быстротой. Сначала — близкие, недавние образы. Бледное лицо Рады, лежащей в ковчеге после прорыва своего Дара. Демьян и Путилин, склонившиеся над картой и о чём-то спорящие. Хмурое недоверчивое лицо Карагай в камере. Копна рыжих волос Албыс, мелькающая возле меня во время полёта над тайгой…

Но затем эти страницы замелькали всё быстрее, перелистываясь назад. Виски заломило от боли и, кажется, я упал на колени, обхватив голову руками. Сложно было сказать, потому что реальный мир перестал для меня существовать — я едва чувствовал своё тело, плохо осознавал течение времени, а разум был так переполнен видениями прошлого, что казалось, голова сейчас лопнет от напряжения.

Самое удивительное, что я не стремился прервать этот процесс. Потому что в этой мельтешащей круговерти всё чаще проскакивали сценки из моей прошлой жизни, из другого мира, и это был шанс вспомнить о себе больше. Правда, шли они вперемешку с воспоминаниями Богдана до того, как я в него подселился. Хотя и это было неплохо. Я хватался за эти новые образы, как оголодавший зверь. Возвращать себе память — это всё равно, что исцеляться от обширных ран, восстанавливать по кусочкам себя прежнего…

Вынырнул я из этого состояния так же быстро и внезапно, как и погрузился. И не по своей воле — меня будто вышибло мощной оплеухой. Я сделал несколько шагов, шатаясь на подгибающихся ногах и пытаясь сфокусировать взгляд на стоящих неподалёку от меня смутных фигурах.

Наконец, разглядел всех пятерых шаманов, стоящих, запрокинув головы к небу и раскинув руки так, будто собирались ловить что-то падающее сверху. И только сейчас, когда шум в голове чуть утих, я различил их горловое пение — жутковатое, многоголосое, с рваным, непредсказуемым ритмом. Сложно было поверить, что люди могут издавать такие звуки.

Но почему-то ещё страшнее стало, когда пение внезапно прервалось, и повисла тишина. Ак-Тамыр первый опустил голову, вперившись в меня взглядом своих мутных глаз.

— Ин-Хазыр прочла тебя. И говорит, что это ты убил её третьего сына!

— Быс…трее! — задыхаясь, прохрипел Феликс.

Всю дорогу от места стычки со Стылыми они преодолели так, будто за ними медведь по пятам гонится. Но сил почти не осталось, и сейчас они уже не бежали, а скорее ползли — взмокшие, взъерошенные, как запыхавшиеся псы — разве что языки набок не вываливали. Каждый вдох обжигал глотку и лёгкие, то и дело Феликс заходился в кашле. Но и успокоить дыхание не получалось — он хватал воздух с такой жадностью, будто вынырнул из глубокого омута. Мышцы ныли от напряжения, всё тело покрылось испариной, и временами хотелось просто содрать с себя всю эту тяжёлую меховую сбрую и бежать налегке. Он даже разок поддался этому порыву и расстегнул одежду на груди, но быстро пожалел об этом. Мороз был хоть и слабее, чем вчера, но всё ещё очень кусачим.