Вечный эскорт - Кругосветов Саша - Страница 27

Сохранилось предание, что в общежитии нынешнего Пермского педуниверситета до сих пор бродят призраки бывших обитательниц дома терпимости, располагавшегося когда-то как раз по этому адресу.

Во второй половине девятнадцатого века в Пермской губернии разразился громкий скандал. Во время одного из светских приемов в Благородном собрании Евгения Толмачева, дочь профессора, прочла стихотворение Пушкина из «Египетских ночей». То же, что мне в свое время читала и Ева. Молодая красавица без тени смущения скандировала строки: «Кто к торгу страстному приступит? Свою любовь я продаю; скажите: кто меж вами купит ценою жизни ночь мою?»

На каком-то сайте я нашел размышления некоего «знатока» из Самары «О девяти бабах, с которыми надо обязательно попробовать».

На первом месте — юная похотливая нимфоманка с ангельской внешностью, маленькая бесстыжая дрянь, которая постоянно источает желание, реинкарнация набоковской Лолиты… Нет, мне это было совсем неинтересно, недоразвитые нимфетки меня не увлекали. Учительница в школе — хоть молодая, хоть зрелая — также не интересовала в этом смысле. Азиатские девушки, говорят, окрашивают близость такими отчаянными криками, какие могут вызываться только адской болью. Вообще-то, азиатки мне нравятся, но не было у меня такой подружки — случай не представился.

Дальше идут: дочка владельца похоронного бюро, бывшая (жена, с которой уже развелся), сотрудница ментовки или прокуратуры, возрастная красавица, по которой хорошенько проехалось одиночество, подруга твоей девушки и, наконец, пышка.

Что за детский сад! У меня не было подобных подруг. И никогда они меня не интересовали. Получается, что я ничего так и не увидел в жизни? Ерунда, подростковый низкопробный треш!

Нет, все, баста, сыт по горло бесовщиной. Я тогда уже был совсем, совсем взрослым, тридцатка стукнула. Эротика, секс — не такие, как у всех, ундины, особые женщины — не такие, видите ли, как все остальные, — ребячество какое-то.

Хорошо, что нашел в себе силы остановиться. Глупости с Аганиппами и ундинами были вовремя оставлены. В тридцать я встретился с Лерой. Встретился и сразу понял, что это она. Нет, вовсе не ундина. Не могу сказать, кто она, — не ундина, но и не йеху. Просто та, которую ждал. Она, наверное, тоже меня ждала. Не знаю, можно ли назвать это яркой вспышкой, страстью, внезапно налетевшей грозой, но с нами случилось все, что должно происходить между любящими мужчиной и женщиной. И голова кружилась, и земля качалась, и сердце разрывалось от невыразимой нежности. Но это, как ни странно, оказалось не главным! Главным было то, что мы встретились как очень хорошие знакомые, будто давно уже были мужем и женой. Понимали друг друга с полуслова. Умная, красивая, преданная, любящая подруга — о чем еще можно мечтать? А когда ты счастлив, это воспринимается как подарок, как дар небес, как некая объемная и неделимая данность. И не нужно размышлять об этажах и уровнях Эроса, о видах любви, можно без оглядки отдаваться радости, взмахнуть крылами и… «Человек создан для счастья». Вы скажете, штамп? Но в этом и есть, наверное, высокий смысл жизни.

Нам было хорошо друг с другом с первой минуты встречи, с первого разговора, с первого прикосновения. Работали, путешествовали, любили. У меня появился готовый семилетний сын — Андрей, сын Леры. Это было аксиомой и как-то само собой подразумевалось, что нас сразу стало трое. Что говорить — счастливое время! Счастливые пятнадцать лет! До тех пор пока в моей жизни не появилась Ана.

Вернее, так — по-настоящему счастливый и безоблачный период нашей жизни оказался короче. Лет через восемь после нашей встречи Лера серьезно заболела. У нее было что-то с обменом веществ — подгибались ноги, опускались веки, в глазах двоилось. Пришлось оставить мысль о том, чтобы завести еще детей. Мы мотались по врачам, клиникам, консультациям, надеялись, что Лере удастся выкарабкаться. Медики лишь разводили руками.

Ей пришлось оставить работу. Это далось нелегко. Она была прекрасным научным работником, кандидатом наук, занималась микробиологией. Были успехи, перспективы, но все пошло прахом.

Герману казалось, что у него над головой большая платформа. А на поясе — широкое кольцо, сделанное из ивы и плотно прилегающее к телу. Платформа опирается на кольцо изогнутыми толстыми тягами, изготовленными тоже из переплетенной ивы. Он может видеть лишь то, что у него под ногами и по сторонам. Но смотреть вверх не получается.

На платформе располагались все заботы и обязанности Германа. По работе, например. Рабочие обязательства были совсем легкими и занимали немного места. С ними он справлялся играючи, они вовсе не казались обременительными.

Основное место занимали родители. Их маленькая квартирка в хрущевке целиком помещалась на платформе. Там все было совмещено: санузел — с ванной, прихожая — с кухней, коридор — с общей комнатой, и даже крошечную кладовку при желании можно было бы использовать под жилье, поэтому она и называлась насмешливо — «тещиной комнатой».

Платформа готовилась постепенно. Вначале это был просто каркас, затем появились пояс и тяги. Каркас дополнялся, укреплялся, пропитывался разными составами, чтобы несущие конструкции не ослабли от дождей, жары и мороза. Платформа получилась на славу, все хвалили Германа. Отец с матерью гордились платформой, а родственники ставили Германа в пример своим детям.

Родители были уже совсем старенькими; вся их жизнь, все их помыслы сосредотачивались на сыне, ну и, конечно, на собственном здоровье. Поэтому-то они вкупе со своими немудреными заботами и оказались на платформе Германа. Нет, не подумайте дурного, они были скромными людьми и старались не обременять сына. Сами решали бытовые проблемы, сами занимались собственными стариковскими хворями. Тщательно хранили и часто пересматривали фотографии — семейные, фронтовые, фотографии родственников и друзей, пожелтевшую переписку тридцати— и пятидесятилетней давности, вырезки газет, список книг небольшой семейной библиотеки, квитанции квартплаты и коммунальных услуг за последние десять лет, благодарности, дипломы, членские книжки Осоавиахима, партийные и профсоюзные билеты — все, что не имело уже никакого значения, но аккуратно хранилось, листалось, перебиралось и перепроверялось.

Герман должен был донести это хозяйство вместе с родителями до места их будущего упокоения. Нет, имелись в виду, конечно, не могила, не кладбище, а какое-то особое место, где их примет дух святой, некто вроде Нараямы[39]. Непонятно, как это все уживалось в них: стремление к месту, где их примет дух святой, и нерушимый коммунистический атеизм. Родители никогда не произносили страшных и магических слов — «место, где нас примет дух святой», — но подразумевали, как казалось Герману, что-то именно в этом роде.

А потом, когда Герман отнесет платформу в долину Нараямы, где родители встретятся с тем миром, что находится по ту сторону завесы, он сможет вернуться домой. Платформа останется стоять в долине, аккуратно поставленная рядом с другими подобными ей платформами и помостами с такими же брошенными и оставленными душами, которые продолжили свой путь уже за покров завесы.

Там останутся тела его родителей. Останутся ненадолго. Ночью дракон отнесет их в морг или в крематорий, и все, кто любил их при жизни, смогут прийти и попрощаться с ними. А платформа будет стоять среди неприветливых скал и постепенно сгниет и рассыплется. Но это про изойдет не сразу. Она будет стоять до тех пор, пока Герман помнит о ней, помнит о том, как жили его родители и как он продлевал их жизнь с помощью этой простой деревянной конструкции, ведь у них не было уже сил идти дальше, их время остановилось бы раньше, если бы не помощь сына. А когда он забудет о своих стариках и о своей миссии, платформа тут же рассыплется.

Бывает и так, что иная платформа набирает к концу пути огромную силу, сама превращаясь в огнедышащего дракона. И пугает тех, кто не хотел исполнять сыновний долг. Но правда ли это? Вряд ли кто-то сможет сказать об этом с полной уверенностью.