Двадцать два несчастья. Том 12 (СИ) - Фонд А. - Страница 19

— Ну, если он такой же врач, как и вы, Сергей Николаевич, — польстила мне Элен, — то, конечно, я даже не сомневаюсь, что моркинцам капитально повезло.

От всех этих дифирамбов Елисей покраснел и втянул голову в плечи.

— Так, а что мы здесь стоим⁈ — воскликнула тетя Нина. — Вы с дороги, так что идемте-ка все ужинать.

С этими словами она взяла Елисея под руку и, самым бесцеремонным образом прервав разговор Алены Петровны с Сашкой, потащила всех на кухню. Я с довольным видом ухмыльнулся и пошел вслед за ними. Элен немного потопталась, но, видимо, решила, что второй раз ужинать для нее не вариант, поэтому махнула рукой и вернулась к себе в комнату.

А вот мы зашли на кухню, и тетя Нина скоренько принялась разогревать в микроволновке котлеты.

— Ой, как вы правильно сделали, что приехали! — захлопотала она, собирая на стол. — У нас же сегодня котлеты и гороховое пюре. Его, между прочим, готовила Алена Петровна по своему секретному фирменному рецепту. Уж насколько я хорошо готовлю гороховое пюре, — трещала она, не переставая, — но тут отдаю должное и признаюсь вам честно, Алена Петровна меня победила. И самое обидное, секретный рецепт не выдает! Но я настойчивая, рано или поздно все равно узнаю!

Алена Петровна польщенно улыбнулась, при этом не отводя от Сашки радостного взгляда.

Парни не сговариваясь с улыбками поаплодировали, и тетя Нина с шутливо-важным видом раскланялась, словно на сцене.

Тренькнул мой телефон — пришло сообщение. Я взглянул на экран — от отца:

«Сын, Марусю встретил и привез домой. Решили выехать завтра прямо с утра. Она переночует у нас».

Я облегченно вздохнул: хорошо, что она в надежных руках. Вера Андреевна уж точно ей печалиться и предаваться унынию не даст. А завтра Маруся приедет, и тут есть я, Сашка, Алена Петровна… И так тепло мне стало, так хорошо прямо… Давно так не было.

В это время к Сашке подошел Валера и недоверчиво принюхался. Видимо, принял решение, что это «свой», потому что махнул хвостом и, муркнув, потерся о его ногу и перешел к Елисею. Аспиранта он осмотрел еще более пристально. А затем, нимало не смущаясь, запрыгнул тому на колени, с удобством устроился и замурчал, словно трактор.

Улыбнулся Елисей еще неуверенно, но Валера так уютно мурлыкал, что буквально через миг он уже машинально поглаживал наглого суслика, периодически бросая на всю нашу компанию виноватые взгляды. Видно было, что он не в своей тарелке, все никак не может привыкнуть.

«Ну ничего, время пройдет, ему станет проще», — подумал я и решил не форсировать события.

— Ой, наш Валера прямо паинька, — скептически проворчала тетя Нина и поставила на стол глубокую миску с порезанной толстыми кусками брынзой, — хорошо, что ты приехал, Елисей, хоть дисциплина у него теперь будет.

И вот надо же было такому случиться, что в это время Пивасик закричал, отчаянно фальшивя:

— С рождения Бобби пай-мальчиком был…

Елисей рассмеялся и с облегчением выдохнул.

А тетя Нина, продолжая раскладывать еду, как ни в чем не бывало пожала плечами.

— А что такого? — сказала она. — Вон, даже Пивасик так считает…

После ужина тетя Нина отправила нас на боковую, но спать мы, разумеется, не пошли.

Тетя Нина, вот уж беспокойная душа, трижды с намеком пожелала нам спокойной ночи и трижды вернулась: сначала с брусничным вареньем и чаем, потом с сушками, а на третий раз — со строгим наказом не будить Алену Петровну, которая за этот день «смертельно вымоталась и переволновалась», и не засиживаться. Причем с чего она решила, что мы вообще прямо сейчас побежим будить ее, совершенно непонятно.

— Знаю я вас, мужиков: дорветесь до разговоров — и до петухов болтать будете! — проницательно пригрозила она нам напоследок пальцем.

После чего ушла уже окончательно, и мы остались втроем. Ну, как втроем. Пай-мальчик Валера по-хозяйски устроился на коленях у Елисея, и тот сидел не шевелясь и, по-моему, боялся даже дышать, чтобы не потревожить его котофейчество. Разве что ушами оба двигали синхронно, словно стряхивая мух.

А Сашка травил байки.

— Не, ты сперва дослушай, Серега, — с горящими глазами рассказывал он, размахивая сушкой. — Прилетаю я, значит, в Казань. Этого товарища, — он кивнул на Елисея, — когда в Москве в последний раз видел, у него же грива была — во! Аспирант как аспирант. Договорились с ним, что встречаемся у стойки информации в аэропорту. Стою такой. Аспиранта все нет. Ну, блин, жду, жду. Уже и кофе два раза взял. А его нет. Ходит рядом какой-то стриженый боец с рюкзаком, а Ротоноса — нет.

— Ну, — улыбаясь, подтвердил Елисей, и уши его заалели.

— Ну и вот, — тряхнул патлами Сашка. — Жду десять минут, двадцать. Думаю: потерялся ученый человек. А я же ответственный, решил сделать табличку. Бумаги нет, ручки нет. Кому они нужны в наше время, Серега? Зато есть планшет. Я открыл там редактор и написал большими буквами: «РОТОНОС». Красными буквами на черном фоне, чтобы наверняка, сечешь?

— Он еще как у «Металлики» шрифт поставил, — добавил Елисей.

— Тю-ю, — расстроился я, потому что воспитывал Сашку на другой музыке.

— Не перебивай, — отмахнулся он. — Короче, стою я такой с планшетом, солидный встречающий со всем моим европейским лоском, гы-гы, народ от меня шарахается. Утконоса… тьфу ты, Ротоноса нет. Ну, я тогда иду к стойке и прошу дать объявление. И вот на весь аэропорт объявляют: «Гражданин Ротонос, вас ожидают у стойки информации». Дважды объявляли! Весь аэропорт ржал как не в себя!

— Я слышал, — вставил Елисей и уткнулся в чашку, пока его уши наливались багровым.

— Слышал он, мать его так! Серега, тот стриженый боец, что час вокруг меня круги нарезал, — это он и был! Прикинь! Три раза мимо прошел!

— Я не нарезал и тебя сразу узнал, — пробубнил из чашки Елисей. — Только ты смотрел сквозь меня. Я хотел позвонить, а телефон сел. А потом ты уже с табличкой стоял, и подходить было как-то… неудобно. Вроде как и без того прождал ты столько, а тут… — Он запнулся, окончательно стушевался и, чтобы занять руки, погладил Валеру.

— Неудобно ему было, блин! — беззлобно выругался Сашка. — Час, Серега, прикинь, он мне голову морочил! Час!

— Сорок минут, а не час, — педантично уточнил Елисей, высунувшись из чашки с чаем. Валера поддержал его урчанием. — Это на треть меньше, чем час.

— Логика у тебя, товарищ Ротонос… — с уважением сказал Сашка. — Ученый человек, что с тебя взять.

— Суслик! — одобрил с подоконника проснувшийся Пивасик, и Елисей весело рассмеялся.

Я слушал, подперев щеку ладонью, и смотрел на сына. Взрослый мужик тридцати девяти лет, обветренный, с первой сединой на висках — а брови Беллины, и привычка дирижировать ложкой за столом — тоже ее. Белла точно так же размахивала приборами, когда, увлекшись, эмоционально рассказывала мне, молодому и вечно занятому, что-нибудь смешное про детей. Насмотреться я не мог и потому, наверное, больше молчал.

Приехав сюда, Сашка чуть оттаял, словно сбросил тяжелую ношу, и потому про Чехию и свои дела рассказывал охотно. Как возил клиента смотреть томограф, и тот два часа выторговывал скидку в полтора процента, а потом на радостях подарил ему часы дороже половины этого томографа. Как в Праге в шесть вечера закрываются магазины, и русский человек привыкает к этому года три. Какое там замечательное пиво, и даже такое же вроде чешское, но в России, уже не то, что тамошнее свежесваренное.

Только все байки у него были из прежней жизни. Про то, чем закончилось с долей его компании, которую он собирался продать Элишке, и когда он полетит закрывать дела, Сашка не говорил.

— С долей-то что решил? — спросил я, улучив момент. — Выкупает Элишка?

— Решаем. Юристы возятся, — сказал Сашка и взял очередную сушку. — Слушай, а чего все про меня да про меня. Ты мне лучше расскажи, что у тебя тут за война с акционерами началась? Что за Фарида такая? Кому минтаем в лоб прилетело?

Я не хотел грузить сына своими проблемами, тем более, как говорила тетя Нина, «у стен есть уши», но не успел оглянуться, как подчистую выложил парням все про собрание, Виталика с его «должностью массажиста» и про то, как все это может сказаться на них самих — оба ведь приехали работать со мной.