Улыбка мертвеца (СИ) - Посняков Андрей - Страница 28

К примеру, Народный комиссариат земледелия не так давно издал воззвание «К сектантам и старообрядцам, живущим в России и за границей». Христианские диссиденты получали земельные участки и право на создание так называемых образцовых сельскохозяйственных коммун. Кто-то из них даже выдвинул идею основания идеального христианско-коммунистического города Евангельска.

Опять же, совсем недавно в Москве прошел 1-й Всероссийский съезд сектантских сельскохозяйственных и производственных объединений.

Тут Варвара Тимофеевна не поленилась, и даже принесла несколько номеров местной газеты «Волжский большевик».

— В работе съезда приняли участие около двухсот делегатов, — вслух зачитал Иван Павлович. — Из тридцати четырех губерний… Ого! Как-то это все мимо меня прошло… не до того было… Т-а-ак… Представители различных религиозных течений… Образованный на съезде совет возглавил толстовец Владимир Чертков… хм, не знаю такого… Членами совета стали адвентист Выговский, баптисты Павлов и Тимошенко, глава общины-коммуны «Трезвая жизнь» Иван Колосков, толстовцы Сергиенко, Родионов и Загорский.

На съезде был принят «Нормальный устав сельскохозяйственных объединений». Совету было дано поручение разработать устав Всероссийского кооперативного сельскохозяйственного сектантского союза и провести переговоры с властями о разрешении его работы… Однако, жизнь-то кипит!

— Самые страшные из этих сект — скопцы и огнепоклонники, — пояснил Березин. — Ну, о скопцах, думаю, знаете… А огнепоклонники себя в скитах сжигали, заживо! Как в старину. Изуверы, что и сказать.

— Да уж, что там говорить! — Варвара Тимофеевна полкрутила огонек керосинки — чтоб посветлее. — У нас даже дьяволопоклонники завелись! «Церковь Сатаны» — так себя и называли. В основном — молодежь. Года два назад еще безобразия разные творили. Часовню дальнюю осквернили… А потом их всю шайку большевики враз и накрыли. Всех в тюрьму.

— Как раз в это время Спасск ненадолго к белым перешел… — добавил Березин. — Был такой генерал Пепеляев. Так он велел всех дьяволопоклонников расстрелять к ляду! Думаю, правильно и сделал. С тех пор этой нечисти и нету. Остались только социально близкие. А уж они свои права знают, будьте покойны! Палец в рот не клади.

Когда Иван Павлович добрался до гостиницы, уже совсем стемнело. В центре города зажигали газовые фонари. С Волги дул резкий пронизывающий ветер. Похолодало, и доктор невольно подумал о юном беглеце. Ах, Матвей, Матвей, как же тебя угораздило? И, самое главное — почему? Кого-то испугался? Того самого Ермила Тимофеева… главного сектанта. Но, если они там все толстовцы — чего бояться-то?

Так-то оно так, толстовцы толстовцами… Но, паренька-то явно били… и пытали током! Ну, это видно же…

— Доброго вечерка, Иван Павлович — поздоровался портье, Панфил Перфильевич, сухой старичок в клетчатом жилете поверх всегдашней косоворотки.

— Добрый, добрый…

— Ужинать будете?

— Нет, спасибо…

— Тогда вот, пожалте, — старик важно протянул постояльцу ключ на тяжелой латунной бляшке с выбитым на ней номером «12».

— Спасибо, любезнейший.

— А у нас сегодня электричество! — кивнув на тускло горящую люстру, похвастал старик.

— Электричество — славно! Еще бы побольше напряжения, да…

Улыбнувшись, доктор покосился на стоящий на стойке эбонитово-черный телефонный аппарат с блестящей ручкой… подумал, и вытащил из кармана полтинник:

— Панфил Перфильевич! Если вдруг мне будут звонить — зовите. Если же меня не окажется — передайте, что скажут. Договорились?

— Со всем нашим удовольствием! — убрав денежку в жилет, просиял портье. — Не забуду, не беспокойтесь. Я раньше служил письмоводителем в присутствии, так что — не забуду!

— Благодарю!

Поднявшись в номер, доктор снял пальто и шляпу и щелкнул выключателем. Да! В гостинице «Коммерческое подворье» почти в каждом номера имелись электровыключатели, что было очень удобно — чтобы погасить свет постояльцам не нужно было плевать на пальцы и немного выкручивать лампочку из патрона.

В тусклом свете сорокасвечовой лампы, Иван Павлович разложил на прикроватном столике записку… ту самую…

«Ради Бога, спасите Матвея!»

Почерк явно девичий — округлый, старательный, с забавными завитушками в буквах «Р», «Б», «М».

Чернила… обычные чернила. Хотя, нет… какие-то странноватые, черные… Обычно фиолетовые использовались…

Старик портье! Он же был письмоводителем в какой-то старорежимной конторе — присутствии…

Доктор быстро оторвал часть записки со словом «Ради…»

— Ну, что вам сказать? — старик водрузил на нос пенсне. — Это не ализарин, хотя очень похоже… И уж, тем более, не прусская лазурь и не мовеин! Уж поверьте, повидал… Это, скорее всего — орешковые.

— Орешковые?

— Ну, их еще железо-галловыми называют, — пояснил портье. — Самим можно сделать, на покупку не тратиться. Собрать такие, знаете, наросты на дубовых листьях… их еще чернильными орешками называют или — галлами. Настоять на воде или в вине, добавить железный купорос, гуммиарабик… ну, смолу акации… Это вот все и дает столь густой черный цвет, без всякого фиолетового оттенка!

— Говорите, самодельные? — доктор потер переносицу. — А где бы такими могли писать? Видите ли, люди рецепт потеряли… восстанавливаем, помогаем…

— Хорошее дело! — Панфил Перфильевич одобрительно качнул головой. — Где бы могли ими писать? Да, дома, конечно. Уж точно, не в учреждении. На почте — ализарин, в контрах — мовеин, лазурь прусская… Точно — дома! Ну, где не любят тратить деньги попусту.

— Та-ак… — уважительно протянул Иван Павлович. — А что про бумагу скажете?

— Обычная ученическая тетрадь, — старик поправил пенсне и присмотрелся получше. — Двенадцать или восемнадцать листов. Ну, знаете, такие, с промокашками… По три копейки. Их в Лодзи делали, еще в Киеве, на Дитятковской фабрике… и в Ростове-на-Дону — у Панченко, не знаю, как уж сейчас называется… А почерк хороший, с нажимом, даже по четырем буквам видно! Сразу видно, человек в школе учился, не сам по себе…

— В школе? — насторожился доктор.

— Да, да — в школе, — портье улыбнулся, кивнул. — Ни клякс, ни разводов, ни грязи — любо-дорого посмотреть! Так писать — целая наука, скажу я вам.

— А к какому классу обычно… так вот научаются?

— Некоторые и всю жизнь, как курица лапой! — хохотнул старик. — Но, тут, думаю, к старшим классам только. Аккуратно обмакнуть в чернильницу перо, набрав необходимое количество чернил, чтоб не поставить кляксу — не так-то все это просто. Так что — старшеклассница рецепт записывала. Или недавняя выпускница. Да, да, судя по почерку — девица, да.

Со всей искренностью поблагодарив портье, Иван Павлович поднялся к себе… Но спасть лечь не успел — настойчиво постучали в дверь.

— Не спите еще, Иван Павлович?

— Нет, нет, что вы!

На пороге стоял портье:

— Иван Павлович, я — как вы наказывали! Тут вам это… телефонировали… Сказали — вам пошит новый пиджак!

— Ах… да, да! Совсем запамятовал!

Свиряков ждал в сквере напротив гостиницы. Его коренастую фигуру, пытавшуюся укрыться за тоненьким топольком, Иван Павлович «срисовал» еще с крыльца. Рядом, на небольшой площади, горели тусклым желтовато-оранжевым светом электрические фонари, особо ничего не освещая и едва разгоняя тьму. Под фонарями, в ожидании возможных пассажиров, притулилась пара извозчичьих пролеток. Лошадки перебирали копытами и негромко фыркали. Сами же извозчики дремали, закутавшись в свои армяки и надвинув на глаза суконные колпаки-шапки.

Проходя мимо, доктор покосился на них с усмешкой. На что они сейчас надеялись? Железнодорожная станция — на той стороны реки, а парома-то нет! Пароходы тоже не ходят — навигация уже закончилась. Куда и кого везти? Разве что в рестораны… Так, вроде бы, постояльцы в «Коммерческом подворье» ныне подобрались смирные. Командировочные из деревень, коммивояжеры-офени.