Проданная невеста. Истинная для ледяного дракона (СИ) - Найт Камелия - Страница 34

Он трясётся и просит вина.

Я даю ему вина.

— Обряд разрыва, — говорит он, обхватив кружку обеими руками. — Милорд, за такие слова…

— Я знаю, за какие слова что бывает. Говори.

Он пьёт. Долго. Потом ставит кружку и вытирает рот.

— Он работает, — говорит расстрига. — В том-то и беда, милорд, что он работает.

— Объясняй.

— Метка Истинной — это не украшение. Это нить. Она идёт от женщины к дракону и обратно, и по ней течёт всё: тепло, боль, страх, сила. Дракон чувствует свою истинную, где бы она ни была. Она чувствует его.

— Это я знаю.

— А теперь представьте, милорд, что нить перерезали.

Он снова тянется к кувшину. Я отодвигаю.

— Договаривай.

— Дракон выживает, — говорит расстрига. — Ему будет худо. Очень худо, милорд, я слышал, что они после этого воют неделями и жгут собственные земли. Но он выживет.

— А женщина?

Расстрига смотрит на меня.

— А женщина останется, — говорит он.

— То есть?

— Она будет дышать. Есть, если покормят. Вставать, если поднимут. — Он облизывает губы. — Только внутри ничего не будет. Ни воли, ни памяти о том, что она когда-то чего-то хотела. Пустая.

Он усмехается беззубым ртом.

— Кроткая, милорд. Кроткая до самого конца.

Я сижу и смотрю в огонь.

Кроткая.

Полгода назад дочь камнереза при трёх десятках гостей объявила, что скорее пойдёт ворочать глыбы, чем ляжет со мной. Я хотел увидеть, как этот взгляд гаснет.

Я перепробовал всё. Обитель её не сломала. Голод не сломал. Побег, собаки, суд, тюрьма, свадьба — ничего. Она стояла у меня в камере, немытая, стриженая, семь дней в яме, и говорила: покорной я не буду ни живой, ни мёртвой.

А теперь оказывается, что способ был.

Один-единственный.

— Что нужно для обряда? — спрашиваю я.

— Три вещи, милорд. — Расстрига загибает пальцы. — Первое: сама женщина. Живая, в сознании и на месте. Мёртвая или спящая не годится, нить рвётся только у живой.

— Второе?

— Алтарный камень. Не всякий: старый, освящённый, из тех, что клали до запрета. Такие остались в трёх местах королевства, и одно из них…

Он поднимает на меня мутные глаза.

— …в вашей часовне, милорд. В Даргене. Ей четыреста лет.

Я киваю. Я это знал. Я потому и спросил.

— Третье?

— Третье — тот, кто разорвёт. — Расстрига откидывается назад. — Дракон, милорд. Живой дракон, который положит руку на метку и назовёт женщину своей. Метка не терпит подмены: она вспыхнет — и в этот миг её можно рвать.

Он усмехается.

— Так что вам понадобитесь вы сами.

Я даю ему золотой и выхожу. За порогом ночь, снег, деревня в семь домов. Мой человек ждёт у лошадей.

— В Дарген, — говорю я. — И вот ещё что. В часовне разберите пол вокруг алтаря. Аккуратно, не ломая. Мне нужно посмотреть на камень.

— Слушаюсь, милорд.

Я вставляю ногу в стремя и вдруг останавливаюсь.

Забавно.

Пять месяцев я ломал эту женщину всем, что у меня было. Деньгами. Голодом. Законом. Стыдом. А сломается она от того, чего я вообще не выбирал: от золотой метки, которую ей поставили боги.

Она сама притащила мне ключ от себя.

Виенна

В Аргалл я возвращаюсь на третий день. Расписки лежат у меня под подкладкой куртки, и всю дорогу я еду, придерживая их рукой, как придерживают ребёнка.

Ксаэна ещё нет.

Марта встречает меня во дворе, и по её лицу я всё понимаю раньше, чем она открывает рот.

— Вести из столицы, — говорит она.

Она заводит меня на кухню, наливает похлёбки и не смотрит в глаза.

— Он это сделал. Встал перед Советом и выложил счета своего отца. При всех.

— И?

— И зал взорвался, госпожа. Гонец говорит, крик стоял такой, что слышно было на площади.

Она садится напротив.

— Одни кричали, что он позорит древний род и что его надо гнать. Другие кричали, что если герцог д'Аргалл нашёл в себе честь сказать это вслух, то пусть теперь встанут остальные.

— И встали?

Марта смотрит на меня.

— Двое, — говорит она.

Я откладываю ложку.

— Двое?

— Барон Керн и старый лорд Вермут, у которого три дочери. — Марта поджимает губы. — Оба признались, что платили Обители. Вермут плакал, говорят.

Двое из двадцати девяти.

Мало.

Но год назад их было бы ноль.

— А герцог?

— Герцога вывели из Совета до конца разбирательства. Титул не тронули. Пока. — Она замолкает.

— Что ещё?

— Госпожа… — Марта отводит глаза. — Там есть второе. Лорд Вэйран подал прошение. О том, что раз брак не состоялся, то и приговор Совета остаётся в силе.

Ложка выпадает у меня из руки и звенит о стол.

Ну конечно.

Как я могла об этом забыть. Совет предложил мне выбор: брак или виселица. Я выбрала брак. Брак не состоялся — метка не позволила.

Значит, я не жена.

Значит, я по-прежнему осуждённая воровка, и приговор надо мной висит целый, никем не отменённый, а всё, что мне дала метка, — это отсрочка.

— Что решил Совет?

— Ещё не решил. — Марта комкает передник. — Заседание через шесть дней.

Ночью я раскладываю расписки на столе в кабинете Ксаэна.

Семь листов.

«Долг выкуплен домом Дарген». Семь раз, одной и той же рукой. Я сижу над ними до рассвета, и постепенно всё складывается — так же, как складывались швы под известняковым полом.

Уложение о сговоре. Я читала его в столичной библиотеке от корки до корки, лёжа на полу между стеллажами. Сговор о браке ничтожен, если совершён обманом или под принуждением.

Отца принудили. Не мечом — долгом. Долгом, который Вэйран сам же скупил и который сам же навязал, разорив его подрядами и артелями. А потом добавил сверху рисунок четырнадцатилетней девочки.

Вот эти семь листов и есть доказательство.

Если сговор ничтожен, то ничтожен и задаток. Ничтожна невеста. Ничтожно всё, что из этого выросло: и его претензия, и приговор Совета, и его право обвинять меня в краже, потому что вся эта башня стоит на одном камне.

На том, что я его невеста.

А я никогда ею не была.

За окном светает. Метка на ключице холодная — Ксаэн всё ещё в столице. Через шесть дней Совет решит, вешать меня или нет. Значит, через шесть дней я должна стоять в том зале с этими семью листами.

Думай, Виенна.

Дорога до столицы занимает четверо суток. Значит, выезжать надо послезавтра. С гвардейцами, открыто, по тракту, потому что теперь мне нельзя пропасть по дороге.

Я складываю расписки, заворачиваю в холст и иду спать. И впервые за неделю засыпаю сразу.

Вэйран

Она приходит ко мне сама. Гримо докладывает вечером: у ворот женщина, назвалась Одеттой Ливен, требует, чтобы её приняли.

Я велю впустить.

Она входит в мой кабинет — прямая, в тёмном дорожном платье, ни одна прядь не выбилась, — и садится в кресло, которое я ей не предлагал.

— Милорд, — говорит она. — Моя дочь была у нас в доме три дня назад.

Я откладываю перо.

— Продолжайте.

— Она забрала бумаги. Мой муж отдал ей все долговые расписки. — Одетта складывает руки на коленях. — Те, что с вашей припиской.

Я смотрю на неё и молчу.

— Я стояла у окна и видела, как она уезжает, — говорит эта женщина. — Одна. Верхом. Без охраны.

— И почему вы здесь?

— Потому что если она довезёт эти бумаги до Совета, вы пропали, — говорит Одетта. — А если вы пропали, то пропали и мы. Долги вернутся. Дом отберут. У меня младшая дочь, милорд, и ей через год выходить в свет.

Она смотрит мне прямо в глаза. Я разглядываю её с искренним интересом. За свою жизнь я видел немало людей, продающих своих. Обычно они мнутся, торгуются, объясняют, кричат, что их вынудили.

А эта сидит в кресле с прямой спиной и говорит о деле.

— Чего вы хотите?

— Расписки моего мужа. Все. Погашенными. — Она не мигает. — И место при дворе для Лисбет.