Проданная невеста. Истинная для ледяного дракона (СИ) - Найт Камелия - Страница 33

— И кому выгодно возить в убыток?

— Я спросил себя об этом, — усмехается он. — Через полгода. Когда стало поздно.

Он поднимается со скамьи. Идёт к верстаку, шарит там в темноте и достаёт из-под досок связку бумаг.

Кладёт передо мной.

— Смотри, — говорит он.

Я разворачиваю.

Долговые расписки.

Первая на восемьсот золотых — я узнаю имя, это столичный ростовщик, у которого отец брал под артель. Вторая на тысячу двести. Другой ростовщик. Третья, четвёртая, пятая.

И на каждой, внизу, стоит одна и та же приписка, сделанная позже, другими чернилами. «Долг выкуплен домом Дарген».

Я перебираю бумаги, и у меня начинают неметь пальцы.

Все.

Все долги до единого выкуплены Даргеном.

— Когда? — спрашиваю я.

— Год назад. — Отец садится обратно на скамью. — Одну за другой. За полгода он скупил всё, что я был кому-то должен.

— И что потом?

— Потом он приехал. Сам. Сел вот на этот табурет, положил бумаги на верстак и сказал: мастер Ливен, я не спешу. Платите, когда сможете.

Он замолкает.

— А через неделю сорвалась поставка. Мой камень не приняли в порту. Ещё через месяц ушла артель: им предложили втрое. Он не давил на меня. Он просто ждал.

— А потом?

— А потом приехал ещё раз, — говорит отец. — И сказал, что у него есть предложение.

Я поднимаюсь.

Мне нужно ходить, иначе я закричу.

— Он купил мои долги, — говорит отец, глядя в пол. — Все. Он мог утопить меня в любой день, и я это знал. И он знал, что я знаю.

— И он попросил меня.

— Да.

— За сколько?

Отец молчит.

— За сколько, отец?

— Он списал всё, — говорит он. — До последнего медяка. И дал сверху задаток.

Я останавливаюсь у верстака. Провожу пальцем по пыли.

— Значит, я стоила твоих долгов, — говорю я. — Это не он тебя разорил ради меня. Это ты сам продал меня, чтобы не разориться.

— Нет! — Отец вскакивает.

Впервые за весь разговор в его голосе появляется что-то живое.

— Нет, Виенна. Я отказал ему.

Я оборачиваюсь.

— Что?

— Я отказал ему в первый же раз. — Он подходит ко мне. — Я сказал: забирайте всё. Мастерскую, каменоломню, дом. Пусть меня посадят в яму за долги. Дочь не отдам.

Он смотрит мне в глаза, и я вижу, что он не врёт.

— И тогда, — говорит отец, — он приехал в третий раз. И привёз с собой не бумаги.

— Что он привёз?

Отец опускается обратно на скамью.

— Рисунок, — говорит он. — Своей рукой сделанный. Хороший рисунок, он умеет.

Он поднимает на меня глаза.

— Там была нарисована Лисбет.

Мир останавливается.

— Лисбет? — говорю я.

— Он положил его на верстак. — Голос у отца делается совсем мёртвым. — И сказал: у вас, мастер, две дочери. Старшая мне отказала при всём приёме, и это я ей припомню. А младшая, гляжу, растёт красавицей. Ей ведь скоро четырнадцать?

Он замолкает.

— И добавил: обители, мастер Ливен, берут девиц с двенадцати лет.

Я не могу вдохнуть.

Я стою посреди белой от пыли мастерской и не могу вдохнуть.

— И ты выбрал, — говорю я.

— Я выбрал, — говорит отец.

Он не оправдывается. Не просит. Просто сидит, ссутулившись, и смотрит на свои руки — большие, разбитые, в белых шрамах от резца.

— Я выбрал тебя, — говорит он. — Потому что ты сильная, Виенна. Я думал: она выдержит. Она умная, она вывернется, она всегда выворачивалась. А Лисбет там сломают за месяц.

Он поднимает голову.

— И каждый день с тех пор я жалею, что не пошёл в яму.

За моей спиной раздаётся всхлип.

Я оборачиваюсь.

Лисбет стоит в дверях мастерской. Босая, в шали.

Она слышала всё.

Она смотрит на отца, потом на меня, и лицо у неё делается такое, будто из неё вынули кости.

— Из-за меня, — говорит она.

— Лисбет…

— Тебя продали из-за меня.

Она пятится в темноту.

— Лисбет!

Я нахожу её во дворе, у заколоченных ворот мастерской. Она стоит босиком на снегу, обхватив себя руками, и трясётся. Я снимаю плащ и накидываю ей на плечи.

— Не трогай меня, — говорит она.

— Лисбет.

— Я всё знала! — Она отталкивает мою руку. — Не про рисунок, нет. Но я знала, что тебя отдают, и знала, что ты не хочешь, и я молчала!

Она поворачивается ко мне.

— Я стояла у окна и смотрела, как тебя увозят. Мама сказала: не подходи, а то она и тебя настроит против семьи. И я не подошла.

Она задыхается.

— А потом я надела серьги. Те самые. Которые купили на твой задаток. Я их надела, потому что мама сказала, что теперь мы будем богаты и что ты сама виновата.

Она стаскивает шаль и лезет за ворот рубашки.

Дёргает.

Цепочка рвётся.

Она протягивает мне на раскрытой ладони маленький кривой камушек. Серый, с голубой прожилкой.

— Я его каждую ночь в кулаке держала, — говорит Лисбет. — Всё это время. И знаешь, что я думала?

Голос у неё срывается.

— Что ты придёшь и заберёшь меня отсюда.

Она смотрит на меня.

— А это тебя надо было забирать.

Я беру её за плечи.

Она худая, как птица. Ей пятнадцать, и она стоит босиком на снегу в чужом дворе разорённого дома.

— Лисбет, — говорю я. — Слушай меня внимательно.

Она поднимает лицо.

— Ты ни в чём не виновата. Тебе было четырнадцать лет. Человек, который меня купил, показал отцу твой рисунок и назвал твой возраст. Это не твоя вина. Это его.

— Но если бы я…

— Лисбет.

Я встряхиваю её.

— Он не выбирал между мной и тобой, — говорю я. — Он выбирал, как побольнее. Это разные вещи. Он забрал бы и тебя, если бы отец тебя отдал.

Она смотрит на меня.

И вдруг сжимает мою руку — крепко, до боли, обеими руками.

— Тогда скажи, что мне сделать, — говорит она.

Я смотрю на неё.

Пятнадцать лет. Босая. С разорванной цепочкой в кулаке.

Думай, Виенна.

Мне нужны эти расписки — все, с приписками Даргена. Это доказательство того, что Вэйран сам создал долг, чтобы вынудить продажу. А брак, к которому принудили обманом, ничтожен по Уложению. И контракт, и задаток, и приговор Совета — всё летит.

Мне нужно вывезти отсюда бумаги. И мне нужно, чтобы мать этого не заметила.

— Лисбет, — говорю я. — Твоя мать пьёт настойку на ночь.

— Каждый вечер.

— И спит крепко?

— До полудня.

Я киваю.

— Тогда сделай для меня одну вещь. Завтра утром, когда она проснётся, ты ей ничего не скажешь.

Лисбет сглатывает.

— Про тебя?

— Про меня. Про то, что я была здесь. Про то, что я забрала бумаги. Ни слова, ни намёка, ни взгляда. — Я смотрю ей в глаза. — Сможешь?

Она долго молчит.

— Смогу, — говорит она.

Я уезжаю до рассвета.

Расписки — семь листов — зашиты у меня под подкладку куртки. Отец сам их зашивал: руки у него дрожали, и он трижды колол себе палец, но не позволил мне помочь.

У ворот он держит мне стремя.

— Виенна, — говорит он снизу вверх. — Ты вернёшься?

Я смотрю на него.

Я могла бы соврать. Это ничего бы мне не стоило.

— Не знаю, — говорю я.

Он кивает.

Он не просит прощения. Он просто отпускает стремя и отступает на шаг.

Я оборачиваюсь один раз, уже на дороге. Лисбет стоит на крыльце, обхватив себя руками, и смотрит мне вслед. А в тёмном окне второго этажа, за занавесью, я вижу тонкую полоску света.

Свеча.

Кто-то не спит.

И этот кто-то стоит у окна и смотрит, как я уезжаю.

Глава 35. Пустая

Вэйран

Обряд я нахожу на одиннадцатый день.

Не в библиотеках — там всё выскоблено триста лет назад. Я нахожу его у расстриги, спившегося священника, которого выгнали из столицы за торговлю реликвиями и который теперь живёт в двух днях пути от Даргена, в деревне, где даже кабака нет.