Ядовитая принцесса и Лорд Беспорядка (ЛП) - Харк Брайони - Страница 2

Здоровенный ублюдок бросается на меня. Его кулак вонзается мне в скулу, и мир по краям вспыхивает белым. Я с наслаждением чувствую на языке вкус крови. Бью в ответ, впечатывая кулак ему под рёбра, и мы вместе валимся на пол, запутавшись в опрокинутых табуретах и разлитом эле.

Он гораздо крупнее меня. Тяжелее. Должен разделаться со мной двумя ударами.

Но не может.

Потому что я изголодался по настоящей физической боли. До отчаяния, до звериного голода, лишь бы почувствовать хоть что-то, кроме той муки, что день за днём выедает меня изнутри, превращая в пустую оболочку. Я хочу, чтобы удары не прекращались. Хочу истекать кровью.

Поэтому я продолжаю его бить.

Он снова попадает по мне. Голова дёргается назад. Где-то вдали кто-то кричит. Молодой парень тоже вмешивается, пуская в ход сапоги, и я принимаю удары тяжёлой кожей. Я лежу на полу, раскинувшись, прикрыв одной рукой лицо, принимая каждый удар туда, куда он приходится.

И смеюсь.

Проклятье богов…

Смеюсь.

Кажется, это только сильнее выводит громилу из себя.

— Да ты совсем рехнулся! — рычит он, и ещё один тяжёлый кулак врезается мне в живот.

В драку наконец вмешивается трактирщик с дубинкой. Громко ругаясь, он хватает меня за воротник, рывком ставит на ноги и, волоком таща хромающего и окровавленного через всю таверну, вышвыривает за дверь прямо в грязь.

Прохладная сырость прижимается к моей распухшей щеке, и долгую, рваную минуту я просто лежу, тяжело дыша, ощущая на языке резкий привкус железа. Рёбра отзываются болью при каждом вдохе, костяшки пальцев содраны в кровь, а смех всё ещё рвётся наружу короткими, надломленными всплесками.

Я с трудом поднимаюсь из грязи. Моя чёрная туника безнадёжно испорчена: один рукав разошёлся по плечевому шву, вся передняя часть пропиталась грязью и кровью, текущей из разбитой губы. Провожу тыльной стороной ладони по рту, рука остаётся красной, в грязи и крови, а смех всё ещё дрожит где-то в груди.

Но стоит мне увидеть это, как смех мгновенно обрывается.

Словно сверкающий маяк, к столбу прибито объявление. Пергамент слишком белый, слишком чистый для городка, окрашенного в цвета золы и засохшей грязи. Наверху блестит королевская печать, ловя последние лучи уходящего дня.

Я смотрю на него, всё ещё стоя на коленях.

Поднимаюсь на ноги, сплёвывая кровавый след, морщусь от боли в рёбрах и, пошатываясь, подхожу к столбу. Срываю объявление.

В отличие от моей сестры, читать я умею плохо. Когда-то Камми пыталась меня научить. Она выводила палкой буквы на земле, заставляла повторять их снова и снова, пока я не начинал кое-как продираться через предложения. И даже тогда тихонько хихикала, слыша, как я коверкаю слова. Но в её смехе никогда не было насмешки. Мне нравилось, что, несмотря на всю окружавшую нас тьму, я всё ещё мог заставить её лицо озариться улыбкой.

Благодаря ей я могу разобрать хотя бы самое главное.

«По указу Его Королевского Величества, короля Алдрика Вэльстрома из Крейвенхолта.

Призыв ко всем шутам, скоморохам, артистам и людям, наделённым остроумием. Тот, кто сумеет вызвать улыбку на устах принцессы Серавин, получит постоянное место при королевском дворе».

Я перечитываю объявление дважды. Слова постепенно складываются в моей голове в осмысленную картину. Король ищет человека, который сможет рассмешить свою принцессу. Свою печальную принцессу.

Именно так здесь и говорится, хотя куда более изящными словами:

«Принцесса Серавин из Тернового двора, чья меланхолия оказалась неподвластна всем стараниям придворных».

И тут до меня доходит.

Вот о чём уже несколько дней судачит весь город.

Обрывки разговоров долетают до меня от двух мужчин, выходящих из таверны. Какая-то принцесса из расположенного к северу отсюда Тренмера, о котором шепчутся, будто там до сих пор практикуют тёмную магию и древние обряды.

Но местные продолжают шептаться. Говорят, этот двор хранит ремесло древних времён. Запретное ремесло. Что королевский род пустил корни глубже самой крови. Во что-то куда более тёмное и чуждое.

И сейчас я слышу, как они рассказывают, будто король Алдрик увидел эту принцессу всего один раз и оказался околдован ею. Настолько, что предложил её семье целое состояние за её руку. Достаточное, чтобы спасти их разваливающееся владение.

И теперь она здесь.

Наверное, мне следовало бы пожалеть бедную девушку. Её продали безжалостному королю, вырвали из родного дома. Но я стою посреди улицы, сжимая в руках сияющее объявление, а под моими ногтями всё ещё забита земля с могилы моей сестры. И чувствую лишь, как в самой глубине моей пустой, прогнившей души начинает шевелиться что-то тёмное.

Уголок моих губ медленно ползёт вверх. Впервые простолюдин может попасть во дворец. В тронный зал. Подойти к королю достаточно близко, чтобы увидеть холод его глаз. И наблюдать, как на его самодовольном лице проступает узнавание, когда он поймёт, что

Его погибель.

Шутовской наряд обходится мне во всё, что у меня осталось после выпитого эля.

Странствующий торговец в соседней деревне продаёт его мне прямо с повозки. Пёстрое тряпьё из выцветшего чёрного и лилового сукна, с заплатками на локтях и обтрёпанным воротником. Бубенцы потускнели и давно утратили свой блеск.

Торговец говорит, что костюм пожертвовала какая-то вдова, а человек, который носил его до этого, умер.

Я вскидываю бровь, подумав, что, судя по запаху, умер он прямо в нём.

— Ты артист? — спрашивает он, прищурившись.

Я высокий, тощий, грязный и выгляжу примерно так же смешно, как похоронная процессия.

— Да, — вру я.

Он хмыкает, явно не поверив. Впрочем, ему всё равно. Он забирает мои последние оставшиеся в этой жизни монеты и бросает мне костюм.

Переодеваюсь за его повозкой, стоя в грязи в одном нижнем белье. Штаны оказываются слишком короткими и заканчиваются выше щиколоток. Колпак криво сидит на голове, а бубенцы раздражают меня до чёртиков, звеня при каждом движении. Выгляжу я нелепо.

— О боги… — устало провожу ладонью по лицу.

Камми бы рассмеялась. Она смеялась бы до слёз, сидя по-турецки на кровати с книгой на коленях и вытирая глаза тыльной стороной ладони.

«Ты выглядишь просто смешно», — сказала бы она. И от одной этой мысли уголки моих губ невольно приподнимаются.

Пока торговец ещё не убрал товар, я киваю на кинжал с тусклым лезвием, лежащий позади него.

— Что хочешь за него?

Он окидывает меня взглядом и втягивает воздух сквозь два оставшихся зуба.

— У тебя ничего нет.

Смирившись, я глубоко запускаю руку в сложенный карман штанов и достаю фарфорового ангела. Последнюю вещь, которая осталась у меня от сестры. От одной мысли, что придётся расстаться с ним, грудь пронзает боль, но я всё равно недолго задержусь в этом мире.

Я делаю это ради неё.

Я бросаю ангела торговцу, и он ловит статуэтку. В следующее мгновение маленький кинжал уже скользит за голенище моего сапога.

Я замечаю своё отражение в луже. Человек, смотрящий на меня, — незнакомец. Впалые щёки, один глаз тёмный, а другой обезображен шрамом, тусклый шутовской наряд с мёртвыми бубенцами и спутанные тёмные волосы, опускающиеся ниже ушей и давно требующие стрижки.

Я чёртов дурак, у которого за душой нет ничего, кроме горя, и который идёт навстречу собственной смерти.

Я продолжаю путь.

Дорога до дворца занимает два дня. Я стараюсь идти даже ночью, позволяя себе поспать всего несколько часов прямо в поле. Натягиваю шутовской колпак на лицо, а бубенцы каждый раз, когда ветер шевелит ткань, заводят жутковатую мелодию. Мне снится сестра, сидящая под боярышником, но, когда я окликаю её, её тёплая улыбка исчезает. Лицо становится иссохшим. Превращается в череп. Разлагается.