В годовщину развода. Пусть вспыхнут пожары (СИ) - Вьёри Аня - Страница 19

– Да нет, – раздраженно пожимает плечами тот, – Но они затребовали список проведенных исследований! – фыркает, – При желании, по сделанным анализам можно понять.

– Мы же не делали до сегодняшнего утра никаких специфических исследований, – пожимаю плечами, – ничего безумно дорогого.

– Да нет! – врач выводит бумажку на принтер, – Вообще, нелепица! Обычный набор, который проводят при любом недомогании в области желудка! – протягивает мне лист, – Что хотели, непонятно!

Я автоматически опускаю взгляд…

Взгляд выхватывает знакомые буквы.

ФГДС, ОАК, МРТ…

И тут…

Как гром среди ясного неба: молекулярно-генетическая экспертиза на установление родства.

– Черт! – подскакиваю.

Хочется заорать! Высказать что-то врачу!

Но вспоминаю, что мы сами это все в один день заказывали…

– Они ж теперь знают! – ужас сковывает все мои внутренности, – Они ж поймут! – и тут мне в голову приходит совершенно дикая мысль, – Тим!

Кидаюсь к двери, ничего не объяснив врачу.

Коридор, поворот, холл…

– Ну, привет, братишка!

В детской комнате стоит довольный, улыбающийся Кирилл.

А рядом с ним напуганный, ничего не понимающий Тим.

Глава 25

Леха

– Кир, – убираю руки в карманы, опускаю взгляд, смотрю на собственные ботинки, – А ты же все бумаги получил? Ты ж понял, почему мы сдавали анализы именно в этой клинике? – смотрю на него, как на человека, который «не догоняет».

Но я ж ему подсказываю! Ну! Давай! Додумывайся!

– Да мне пофиг! – морщится старший…

Брат? Нет. Не могу называть его братом. И дело даже не в отсутствии кровного родства. Мы же с ним выросли плечо к плечу, пятнадцать лет в одной спальне, один на двоих завтрак и тычки ногами под столом, молоком одной матери вскормлены, если верить мадам Риэр.

И если бы эта тварь не угрожала сейчас моему сыну, то был бы брат. Самый, что ни на есть, брат. Только вот, как оказалось, для этого существа бабло важнее жизни ребенка… И даже безо всякого сомнительного родства или его отсутствия, одним этим он для меня в ту же секунду перестал быть человеком.

Мразь.

Подонок.

Отброс.

И отношение к нему соответствующее.

Только вот… Только вот, Тим.

– Кир, Маринка больна. – произношу, вкладывая в свой голос всю вселенскую усталость и печаль, – Там… – хмурюсь, шумно сглатываю.

И в этом звуке все произнесенные диагнозы, все самые мерзкие исследования, и полное отсутствие надежды… Смотрю на Тима…

– Пацаненка отодвинь. Не для его ушей.

Кир морщится, бросает на меня недовольный взгляд. Сомневается.

– Блин, брат, ну ты сам подумай, если бы мне бабки были нужны, я бы в деревне бы сидел? – повышаю голос, чтобы в нём было больше злости, чем боли. Так легче. Так безопасней.

— Да оно мне на хрен ничего не нужно! Ни в каком виде!! Ей, – киваю куда-то вглубь отделения, – осталось меньше месяца, она мне ребенка притащила, хотела доказать, что он все-таки мой! Но оно ж мне!

Стискиваю зубы, морщусь…

– Если я денег и попрошу, то только на то, чтобы его выучить, – смотрю на своего Рыжика, – Не знаю, – пожимаю плечами, – Может, интернат какой модный в Англии… – кривлюсь, – Какой из меня…

Фразу не заканчиваю, всем своим видом давая понять, что это все не для ушей ребенка.

А Кир его держит уже не сильно плотно. Уже шею отпустил. Просто стоит рядом.

Я смотрю в эти серо-зеленые глаза… Мои глаза. Сейчас отчетливо вижу, что несмотря на цвет – абсолютно мои глаза. И вижу в них испуг, панику, недоверие…

Черт… Мальчишка. Что ж мы с тобой так мало были знакомы? Что я даже тебе никак подмигнуть не могу… Но попытка – не пытка.

Глядя на него чуть сжимаю губы, указываю взглядом на кучу мягких кубиков в глубине комнаты.

И…

Вдруг вижу, что он облегченно вздыхает! Собирается, сжимает кулачки…

– Так ты хочешь сказать, – начинает Кир…

Фыркает, усмехается…

– Маринка че…

И тут он делает взмах рукой!

– Давай! – ору!

И мы оба прыгаем!

И я, и мой сын!

Он на кучу поролона, а я на Кира!

– Сукин сын!

Я вцепляюсь ему в горло так, что у меня костяшки белеют. Удар — короткий, на выдохе. Второй — уже не удар даже, а попытка выгнать из него воздух, чтоб он перестал говорить.

На третьем замахе мою руку ловят.

Жёстко. Профессионально.

— Филатов! — кто-то рявкает.

Я оборачиваюсь — и понимаю, что это не люди Кирилла.

Это Марков.

Главврач.

И медсестра рядом — бледная, с глазами как у человека, который только что спасал чью-то жизнь.

А за стеклом детской комнаты уже пятеро охранников. Синхронно. Ровно. Как стенка. И они уже блокируют бугаёв в костюмах, которые рванули к Киру слишком поздно.

– Все! – кричит Марков, – Все! Вам жить надо! Надо! Иначе кто Марину Валерьевну выхаживать будет! Она-то будет жить! Что она будет делать, если вы будете в тюрьме…

– Будет? – я рассеянно оседаю на пол.

Руки ещё дрожат. В пальцах горячо. Горло сжато, будто я сам себе запрещаю дышать.

Марков подходит ближе, смотрит мне прямо в лицо.

— Будет! Получили мы результаты проб, -- он сдержанно улыбается, но тут же снова делает очень строгий взгляд, -- Что она будет делать, если вы будете в тюрьме?! Что будет делать ваш ребёнок?!

“Будет…”

Я слышу только это слово.

— Будет? — пересохшими губами спрашиваю я. И голос у меня не мой. Сломанный.

И прямо на этом “будет” у меня подкашиваются ноги.

Я оседаю на пол, будто у меня из позвоночника вынули стержень.

Краем глаза вижу, как из-под меня, как тряпичную куклу, выдёргивают Кирилла. Он кашляет, сипит, но уже орёт — визгливо, театрально, как будто репетировал:

— Он на меня напал!

В фойе входит наряд полиции. Тяжёлые шаги. Форма. Радиостанция шипит.

Марков выходит навстречу, как танк в белом халате.

— Была попытка похищения ребёнка, — говорит он чётко. — Есть записи с камер. Есть свидетели. Ребёнку требуется психологическая поддержка. Подозреваемый — вот.

Кирилл дёргается, пытается что-то сказать, но охрана держит.

А я…

Я оборачиваюсь в угол детской комнаты.

Тимоха там.

Сидит в поролоне, как в сугроб зарылся. Рыжая голова торчит, лицо красное, губы дрожат. Он смотрит на меня так, будто я сейчас решаю — быть мне папой или быть кошмаром.

— Сын… — шепчу я и распахиваю объятия.

Тим вылетает из кубиков и несётся ко мне, ревёт так, что слёзы и сопли вместе — и ему плевать на достоинство. Он маленький. Ему страшно. Ему нужна опора.

— Мама будет жить! — выпаливаю я, потому что сам держусь за это как за верёвку над пропастью. — Слышишь? Даже доктор говорит — мама будет жить!

Тим врезается в меня, как будто я единственная стена в мире, которая не рухнет. Обнимает так крепко, что у меня грудь ломит.

Я сжимаю его.

И вдруг понимаю, что у меня на щеках тоже мокро.

Это не его.

Моё.

Тёплое, стыдное, настоящее.

Мой сын.

И его мать… Моя Маринка… Моя Снежиночка…

Будет жить.

Глава 26

Леха

– Ты не понимаешь, мы заботились о тебе!

Я сижу в кресле, скрестив руки, созерцаю носки своих ботинок.

Молчу и практически не двигаюсь, хотя внутри все клокочет.

– Это было для твоего же блага!

Женщина, которая почти тридцать лет называла себя моей матерью, пытается мне объяснить, почему они отслеживали движения по моим личным счетам.

Личным. Не счетам фирмы. Потому что за Маринку везде я платил исключительно со своего счета…

Меня попытались убедить, что я ошибся, что это движения средств компании…

Но нарвались на твердый, уже совсем не добрый взгляд.

И тогда мать сменила тактику.

Тогда она принялась давить на совесть.

Она бегает, подскакивает, размахивает руками, распахивает рот, как рыба…