Красный генерал Империи 3 (СИ) - Смолин Павел - Страница 16

Ответ от Сосо пришёл через час.

«Николай Иванович. Замечание принимаю, поправлю к завтрашнему вечеру. По предложению согласен с одним условием: моё авторство указывается, но без партийной принадлежности. „Чиновник для особых поручений канцелярии члена Государственного совета И. В. Джугашвили“. Этого достаточно. Государю мою партийную линию не предъявляйте сейчас. Если он спросит позднее, я ему её предъявлю сам. Сосо».

Я записку прочёл. Согласился полностью.

Через три дня поправленная Сосо версия легла на стол государя.

Государь её прочёл за три вечера. На четвёртый он мне через граф Граббе прислал записку:

«Дорогой Николай Иванович. Спасибо за обзор по Туркестану. Я его прочёл с большим вниманием. Я в этом обзоре нашёл то, чего не нашёл ни у Куропаткина, ни у Столыпина, ни у Извольского: ясную картину края с предложениями. Я с большинством предложений согласен. По вопросу о джадидизме у меня сомнения, мы это обсудим отдельно. По вопросу о воинской повинности я согласен полностью, прошу подготовить проект указа. Я бы хотел познакомиться с автором обзора. Иосиф Виссарионович, не так ли? Если он сейчас в Петербурге, пришлите его ко мне в среду к четырём. Я с ним хочу поговорить лично. Николай».

Я записку прочёл два раза.

Подумал.

Послал Северцова за Сосо.

Сосо пришёл в мой кабинет через час. Я ему молча передал записку государя. Он её прочёл. Положил на стол. Сел.

Долго молчал.

Потом сказал:

— Николай Иванович. Я Вам один вопрос задам.

— Слушаю.

— Государь знает, что я социал-демократ?

— По официальным каналам не знает. По общим слухам в петербургском мире — могут знать или не знать, я не уверен. Я ему об этом ничего не говорил. Я ему в записке про Вас писал «чиновник для особых поручений». Если он спросит при встрече прямо, Вы ему ответите прямо. Если не спросит, Вы об этом сами не объявляете.

— А если спросит и я отвечу прямо?

— Если ответите прямо, государь подумает. У него предубеждение к социал-демократам есть, но не догматическое. У него по существу нет такой ненависти, какая обыкновенно ему приписывается. Я ему за два года много раз говорил о социал-демократах с уважением. Он привык. К Вашему конкретно ответу он отнесётся как к Вашему личному выбору.

— И что Вы мне посоветуете?

— Иосиф Виссарионович. Я Вам посоветую: если он спросит прямо, скажите прямо. Не извиняйтесь. Не объясняйте. «Да, ваше величество, я социал-демократ. Я в партии состою с такого-то года». Не больше и не меньше.

Сосо подумал.

— Я так сделаю.

— И ещё одно.

— Слушаю.

— Государь Вас будет разглядывать. Это его привычка. Он на первой встрече с человеком разглядывает в течение десяти-пятнадцати минут, прежде чем переходит к делу. Не смущайтесь. Сидите спокойно. Если он спросит о Вашей семье, отвечайте коротко: «Жена умерла в прошлом году. Остался сын Яков, шести месяцев». Государь о смерти жён знает много, не пугайтесь его молчания.

— Понял.

— И ещё.

— Слушаю.

— Государь говорит тихо. У него голос негромкий, иногда подрагивает. Это его обыкновенная манера. Не повышайте голос в ответ. Говорите тоже тихо. У него на громких голосов аллергия.

— Понял.

— Это всё.

Сосо встал. Подошёл к двери. У двери остановился.

— Николай Иванович.

— Слушаю.

— Я в среду в четыре пойду к государю. Я там скажу то, что я думаю. Если у меня что-то не получится, я сам отвечу. Вас в это не втяну.

Я посмотрел на Сосо.

— Иосиф Виссарионович. Я Вам это слово запомню. Я Вам в ответ скажу одно. Я Вас от этой встречи не страхую. У Вас в кабинете у государя в среду в четыре будет Ваша работа, не моя. Я Вам только напомнил, что государь — живой человек, со своими привычками. Дальше — Ваше.

— Понял.

Он вышел.

Сосо был у государя в среду двадцать третьего июля. Аудиенция продолжалась один час сорок минут — что для государя при первой встрече было крайней редкостью; обычно у него аудиенции были не больше сорока минут.

После аудиенции Сосо приехал ко мне на Каменноостровский. Я его ждал в кабинете.

Он вошёл. Снял пальто. Сел в кресло напротив. Долго молчал.

Я не торопил.

Потом он сказал:

— Николай Иванович. Я Вам доложу.

— Слушаю.

— Государь меня принял спокойно. Сначала пятнадцать минут разглядывал, как Вы сказали. Я сидел молча. Потом он задал первый вопрос: «Иосиф Виссарионович, Ваша записка по Туркестану лежит у меня на столе уже пять дней, я её прочёл два раза, и у меня к Вам несколько вопросов по существу». Я кивнул. Он задал восемь вопросов, по числу глав. Я на каждый ответил, по одной-две минуты. Он внимательно слушал, не перебивал. После восьмого ответа он сказал: «Спасибо. Я с большинством Ваших предложений согласен».

— И всё?

— Не всё. Дальше он сказал: «Иосиф Виссарионович. У меня к Вам ещё один вопрос. Личный, не служебный. Вы социал-демократ?». Я ответил: «Да, ваше величество. Я в партии состою с тысяча восемьсот девяносто восьмого года». Он подумал. Сказал: «Спасибо за прямой ответ. Я ценю в людях прямоту. Это не освобождает меня от того, что я к Вашей партии отношусь со сложным чувством. Но это и не обязывает меня относиться к Вам как к врагу. Вы у меня в этом обзоре доказали, что у Вас государственная голова. Это для меня больше, чем Ваша партийная принадлежность. Я Вам это говорю откровенно». Я ему поклонился.

— Дальше.

— Дальше он мне задавал вопросы про мою жизнь. Про мать в Гори. Про сёстры жены. Про сына. Я отвечал коротко, как Вы сказали. Он слушал внимательно. Когда я сказал про смерть Кати, он долго молчал. Потом он сказал: «У меня одна сестра умерла в детстве. Я её помню. Ваше горе мне понятно». Я кивнул. Он перешёл к Туркестану ещё раз, по конкретным вопросам джадидизма. У меня с ним по джадидизму вышел получасовой спор. Он не был согласен с моим предложением о государственной поддержке.

— И что Вы ему сказали?

— Я ему сказал, что подавление джадидизма создаёт у нас в Средней Азии слой образованных мусульман, которые лишены легального хода в общественную жизнь, и которые поэтому уходят в радикальный политический ислам. Если их легализовать через образовательные субсидии, у нас получится в Туркестане прослойка лояльной модернизированной мусульманской интеллигенции, которая сама будет нашим партнёром в управлении краем. Если их продолжать подавлять, мы их сами загоним в подполье, и в этом подполье они станут для нас опасными.

— И что государь?

— Он сказал, что подумает. Что мой аргумент сильный, но что у него к мусульманскому модернизму свои сомнения по церковным основаниям. Он не отказал, но и не согласился. Сказал: «Я Вам ответ дам через месяц».

— Хорошо.

— И ещё одно. В конце аудиенции, когда я уже стоял у двери, он мне сказал одну фразу.

— Какую?

— «Иосиф Виссарионович. Я Вам благодарен, что Вы сегодня были откровенны со мной. У меня в моём положении мало откровенных собеседников. Я Вас прошу: оставайтесь таким же при следующих наших встречах. Я Вам обещаю то же самое со своей стороны». Я ему поклонился. Вышел.

Я долго смотрел на Сосо.

— Иосиф Виссарионович. У Вас получилось.

— Получилось. Не без Вашей подготовки.

— Подготовка моя была общая. Содержание ваше.

— Принимаю.

Мы помолчали. Артемий принёс чай. Сосо взял чашку.

— Николай Иванович. Я Вам ещё одну вещь скажу.

— Слушаю.

— Я к государю приехал с предубеждением. Я о нём в Тифлисе слышал привычные социал-демократические оценки: «Николашка Кровавый», «слабый», «жестокий», «фанатик». Я к нему ехал, ожидая увидеть человека, к которому у меня будет внутреннее презрение. Я с него начну работу с того, что я его презираю и работаю с ним только из тактики.

— И что Вы увидели?

— Я увидел человека, который мне не нравится по нескольким сторонам, но который не такой, как мне в Тифлисе говорили. Он не Кровавый. Он не слабый. Он не жестокий. Он не фанатик. Он сложный человек, с предубеждениями и с порядочностью. У него на лице видно, что он устал от своего места и что он хотел бы поделить своё место с кем-то. Я ему по моему обзору сегодня показал, что я могу часть его места взять на себя. Он это принял. Это для меня сегодня — не победа, а урок.