Аквилон. Маг воды. Том 6 (СИ) - Токсик Саша - Страница 22

Она подхватила саквояж и бросила взгляд на дверь комнаты Маши.

Я осторожно приоткрыл дверь. Петли скрипнули, но из комнаты не донеслось ни звука.

Маша спала. На столике у кровати выстроилась целая армия пузырьков с микстурами, и я подумал, что армия эта проигрывает войну. От Маши осталась тень. Осунувшееся лицо на белой подушке, заострившиеся скулы, руки поверх одеяла, тонкие и восковые.

Мы спустились по лестнице молча. Ступени поскрипывали под ногами, и с каждым шагом вниз запах лаванды и лекарств отступал, уступая место чему-то мясному и горячему, тянувшему с кухни, и знакомому гулу трактирного зала.

Внизу всё было по-прежнему. В углу дремал в аквариуме толстый сом, не изменивший положения, кажется, с момента основания заведения. За окном катил свои воды канал, утки с утятами деловито кружили у причала. Посетителей было немного, но они ели, пили, разговаривали, и трактир жил, хотя хозяйка его лежала наверху.

На нашем столике ждал сюрприз, оставшиеся сладости кто-то аккуратно упаковал в коробки и сложил в бумажный пакет.

За стойкой стояла молодая девушка, та самая, что встретила нас внизу и проводила наверх к больной. Она протирала стакан, который был уже давно чистый, но руки двигались сами по себе, а всё внимание было обращено на лестницу.

Увидев, что мы спускаемся, она замерла. Потом торопливо вытерла руки о фартук и вышла из-за стойки.

— Как она? — спросила негромко. — Что доктор скажет? Вы простите, что спрашиваю, я… Мария Степановна мне тёткой приходится. Я сама из деревни, приехала помогать, когда ей стало хуже.

Надя поставила саквояж и повернулась к ней.

— Состояние тяжёлое, скрывать не буду. Но не безнадёжное. Надежда на выздоровление есть, и я говорю это не для утешения.

У девушки задрожали губы. Она прижала ладони к лицу, часто закивала и отвернулась, пряча слёзы.

— Спасибо, — выдохнула глухо, сквозь ладони. — Спасибо вам. Я каждый день…

Она не договорила, махнула рукой и ушла за стойку. Через секунду оттуда донёсся звон посуды.

Надя коротко коснулась моего локтя, и мы переглянулись. Говорить было не о чем. Я взял пакет со сладостями со стола, она подхватила саквояж, и мы пошли к выходу.

Мы шли по Аптечному переулку не торопясь, хотя оба знали, что надо спешить.

День только перевалил на вторую половину, солнце палило по-настоящему, и воздух в переулке стоял густой и неподвижный, настоянный на ромашке, липовом цвете и мяте, так что казалось, будто идёшь через чей-то аптекарский огород.

Надя здоровалась с прохожими, и те здоровались в ответ, приветливо и по-свойски. За пару месяцев в городе она успела стать здесь своей, и это было удивительно для девушки из столицы, но совсем не удивительно для Нади.

Впереди был поворот, а за ним клиника и очередь, которая наверняка уже снова тянулась вдоль переулка. Надя замедлила шаг и остановилась, не доходя до угла.

— Спасибо, что приехал сегодня, — сказала она негромко.

Я посмотрел на неё. Солнце падало сбоку, и выбившаяся прядь у виска светилась, как будто золотая.

— Знаешь, вчера я расстроилась, — продолжила она, глядя не на меня, а куда-то в сторону, на стену дома, на трещину в штукатурке, на что угодно, лишь бы не в глаза. — Когда мы вернулись из Трёхречья, и всё закончилось, и началась обычная жизнь. Приём, пациенты, рутина. Я думала: ну вот и всё. Это было безумное путешествие, опасное, местами страшное, но это были лучшие дни в моей жизни. Потому что… ну, ты понимаешь.

Она замолчала. Потом повернулась ко мне, и в глазах её было что-то новое, открытое и незащищённое, чего я раньше не видел.

— А сегодня ты приехал. И я поняла, что ничего не закончилось. Что лучшее время продолжается.

Она смотрела на меня, и я смотрел на неё, и вокруг был Аптечный переулок с его ромашкой и липой, и солнце, и далёкий гул города, и за углом ждали несколько десятков больных людей, и всё это было совершенно неважно.

Я поцеловал её.

Не знаю, чего я ждал. Может быть, фейерверков, как пишут в дешёвых романах. Или грома с ясного неба. Но ничего такого не произошло. Просто мир стал чуть тише и чуть теплее, как бывает, когда после долгой дороги наконец приходишь туда, куда шёл.

Надя отстранилась первой. Улыбнулась, и улыбка у неё была счастливая и немного растерянная, словно она сама не ожидала, что будет так просто.

Потом взяла меня за руку и несколько секунд молчала, глядя на наши переплетённые пальцы.

— Ладно, мне пора бежать, — сказала она наконец, и голос её стал легче, почти весёлый. — Там уже наверняка ждут, и каждый будет объяснять, почему именно его случай самый срочный, хотя мы же вроде всё им объяснили.

Она не убрала руку, но потянулась другой к пакету и заглянула внутрь.

— Слушай, тут столько всего, что я не съем и за неделю. А на жаре испортится, и выбрасывать Машины сладости — это, по-моему, преступление похуже контрабанды. Давай поделим их пополам.

Она принялась раскладывать коробки, сосредоточенно и деловито, словно делила не эклеры, а лекарства по дозировкам, и протянула мне половину.

— Вот. Честно пополам. Эклеры тебе, медовик мне, а наполеон разделила по справедливости, можешь не пересчитывать.

Коробка легла мне в руки. Надя перехватила саквояж поудобнее, выпрямилась и пошла к клинике. Спина её была прямой, шаг уверенным. Она не оглянулась. За углом очередь расступилась перед ней, и кто-то из ожидающих сказал что-то приветственное, и она кивнула в ответ, и дверь клиники закрылась за ней.

Я остался стоять посреди Аптечного переулка с коробкой эклеров в руках. Я был Архимагом, прожившим больше тысячи лет, повелителем Глубинных Течений и правителем подводного города, и я стоял на залитой солнцем улице с пирожными и глупой улыбкой на лице.

Впервые за очень долгое время мне было просто хорошо.

Катер покачивался у причала, привязанный к чугунному кольцу. Я поставил коробку с эклерами на скамью, отвязал верёвку и оттолкнулся от каменного борта набережной. Русалочий камень под днищем мягко загудел, набирая ход, и катер вышел на канал, оставляя за кормой расходящийся веер мелких волн.

Мгновенно в голове возникло знакомое присутствие. Тёплое, радостное, нетерпеливое, как щенок, дождавшийся хозяина у двери.

«Данила! Данила вернулся! Капля ждала-ждала!»

Я усмехнулся. Капля была где-то рядом, в воде канала, невидимая, но ощутимая через наш канал связи так же ясно, как если бы сидела на носу катера и булькала мне в лицо.

«Данила радуется!» — заявила она с интонацией человека, сделавшего великое научное открытие. — «Капля видит! Данила очень-очень радуется! Тётя что-то сделала? Тётя хорошая!»

— Тётя хорошая, — согласился я вслух. — А Капля наблюдательная.

«Капля всегда наблюдательная! Капля видела, как тётя…»

— Стоп, — я мысленно послал ей строгий импульс, и Капля осеклась. — В следующий раз, когда я буду с Надей, я отключу нашу связь. Чтобы некоторые любопытные выдры не лезли с комментариями.

По каналу связи хлынула мгновенная паника, яркая и горячая, как кипяток.

«Нет! Нет-нет-нет! Капля будет тихой! Тихой-тихой! Молчаливой! Словно рыбка! Не надо отключать! Капля обещает!»

Я рассмеялся. Отключить связь с Каплей я, разумеется, не собирался. Но ей об этом знать было необязательно.

Катер скользил по каналу, и город медленно плыл мимо. В центральной части вода была мутной и зеленоватой, с радужными разводами от машинного масла, и пахло тиной и чем-то затхлым.

Мимо прошла грузовая баржа, гружённая мешками, и лодочник в промасленном фартуке лениво махнул мне рукой. По мере удаления от центра каналы становились уже и тише, вода прозрачнее, и уже можно было разглядеть дно: песок с редкими камнями, полосы водорослей, которые колыхались в течении, как трава на ветру.

Радость никуда не делась. Она сидела где-то за рёбрами, тёплая и спокойная, как угли в печи. Но поверх неё уже включился другой режим, тот, который работал у меня всегда, даже когда я не просил: аналитик, раскладывающий мир на задачи и решения.