Выжить в битве за Ржев. Том 7 (СИ) - Ангелов Августин - Страница 1

В городе пахло печным дымом, сыростью и прелой прошлогодней листвой, которая уже показалась кое-где из-под подтаявшего снега и темнела на проталинах. Зима отступала неохотно, цепляясь за каждую тень, за каждый овраг, где снег еще лежал плотным грязно-серым покровом. Но на улицах Можайска уже вовсю шумела весенняя капель, срываясь с обгоревших крыш, стекая по почерневшим фасадам, оставляя на стенах немногих уцелевших зданий, побитых пулями и осколками, темные разводы, похожие на слезы на лицах домов, обезображенных войной.

Полуразрушенный прифронтовой город жил своей жизнью. Водопровод, поврежденный боями, пока не работал. И потому на речке Можайке толпились женщины с ведрами. Они выстраивались в длинную очередь, чтобы зачерпнуть воду из полыньи, пробитой во льду, который все еще оставался крепким в первую декаду апреля 1942 года. Зима никак не хотела окончательно отступать. И ледоход этой весной задерживался.

По разбитым мостовым тянулись в сторону фронта грузовики с бойцами и с боеприпасами. А обратно ехали санитарные обозы. На перекрестках патрулировали красноармейцы-регулировщики с усталыми, но внимательными лицами. Где-то вдалеке за городской чертой что-то иногда ухало, взрываясь. Это саперы уничтожали вражеские мины на многочисленных минных полях, выставленных немцами, когда они пытались удержаться на занятых рубежах еще осенью во время своего наступления на Москву. И все равно, война здесь, в тылу, казалась далекой, почти нереальной, как страшный сон, от которого просыпаешься с криком и никак не можешь поверить, что он уже кончился.

В штабе Особого отдела Западного фронта было тихо. Кабинеты пустовали — большинство сотрудников находились на передовой, в войсках, где их присутствие требовалось постоянно. Ведь особисты имелись в каждой крупной воинской части: в дивизиях и корпусах обязательно организовывались особые отделы, а в более мелких соединениях, по мере необходимости, работали прикомандированные уполномоченные оперативники.

В одной из комнат на втором этаже за письменным столом в кабинете сидел человек в форме лейтенанта государственной безопасности, листая папку с грифом «Совершенно секретно». Лейтенант Константин Александрович Орлов, — так звали этого человека с внешностью интеллигента, похожего на студента с продолговатым бледным лицом. В руках он вертел очки с круглыми стеклами, протирая их клетчатым носовым платком. Ему только что позвонил начальник, — Петр Николаевич Угрюмов, исполняющий обязанности руководителя Особого отдела Западного фронта в последние несколько месяцев. И он сообщил много интересного. И теперь Орлов переваривал эту информацию, из которой следовало, что в организационной структуре грядут существенные изменения.

Орлов служил в отделе давно. Он много раз выезжал на передовую. Был ранен, контужен, но каждый раз возвращался в строй. Угрюмов ценил его за хладнокровие, исполнительность и важное для сотрудника органов умение молчать, когда надо, и говорить по делу, взвешивая каждое слово.

Орлов вспомнил ту ночь в Иваниках, когда он впервые увидел Ловца. Тогда они вместе отбивали немецкую атаку на высоте возле деревни Иваники, стояли плечом к плечу в окопах, стреляли по серым фигурам, которые лезли из тумана с автоматами и карабинами. Орлов тогда подумал: «Парень особенный». Даже не потому, что тот назвался парашютистом из ОСНАЗа и стрелял лучше других, а оттого, что не боялся действовать самостоятельно, на свой страх и риск. Не боялся ни начальства, ни немцев. Ловец просто делал свое дело, словно точно знал, что победа обязательно будет, что бы ни случилось.

Потом, уже значительно позже, когда Орлова отозвали в штаб после контузии, Угрюмов рассказал ему кое-что про Николая Епифанова с позывным Ловец, про его «пророческий дар», про то, что этот человек знает о войне больше, чем положено, потому что имеет острый аналитический ум, определенный редчайший талант, заточенный на мгновенный анализ происходящего на поле боя. И не только на каком-то одном участке, а умеет анализировать и предугадывать Епифанов события на обширном театре военных действий. Кроме того, он обладает отменной реакцией и невероятным тактическим чутьем на местности.

Орлов не поверил сразу в такую уникальность, но, когда Ловец спас 33-ю армию из окружения, когда перерезал Варшавское шоссе и организовал прорыв, когда появились слухи о его удивительно умной собаке и о странных вещах, которые Угрюмов передал для исследования в засекреченные «шарашки», — сомнения Орлова рассеялись. Он понял: этот человек действительно необычный.

Теперь Орлов сидел в опустевшем здании и ждал. Угрюмов по телефону приказал: «Встреть Ловца. Дай ему все, что попросит и помогай во всем. Он теперь мой главный заместитель и твой командир. На то время, пока лежу в госпитале, он заменит меня». И Орлов не задавал лишних вопросов. Так он понимал свой долг — выполнять приказы, доверяя начальству.

Телефон зазвонил снова. Орлов снял трубку. И оттуда раздался чужой, холодный, вкрадчивый голос, от которого по спине пробежал неприятный холодок:

— Говорит комиссар государственной безопасности 3-го ранга Цанава. Соедините меня с Угрюмовым.

Орлов замер. Сердце его забилось нервно и учащенно. Звонил тот самый Лаврентий Фомич Цанава, который раньше сам командовал Особым отделом Западного фронта, пока не получил серьезную контузию в октябре 41-го. После лечения он находился в Москве, где занимал должность заместителя Абакумова, начальника Управления Особых отделов НКВД СССР. Угрюмов, хотя и не говорил этого прямо, явно недолюбливал этого Цанаву. Да и слухи про него ходили недобрые. После того, как он поработал сначала наркомом внутренних дел, а потом наркомом госбезопасности Белорусской ССР перед войной, к нему приклеилось прозвище «Лаврентий Второй» с намеком на Берию, назначенцем которого был Цанава.

— К сожалению, майор государственной безопасности Угрюмов в настоящий момент отсутствует, — ответил Орлов, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Он находится в госпитале города Юхнов после ранения. Его колонна попала в немецкую засаду на Варшавском шоссе. А с вами говорит лейтенант государственной безопасности Орлов.

— Я знаю про инцидент, — голос Цанавы был ледяным, каждое слово падало, как камень. — Мне доложили. Но не сообщили, что пострадал Угрюмов. А вы, значит, заместитель на время его отсутствия?

Орлов подтвердил:

— Так точно.

Цанава что-то кому-то из своего окружения пробормотал по-грузински, видимо, прикрыв микрофон телефонной трубки ладонью, потом продолжил разговор с Орловым:

— Тогда слушайте меня, лейтенант. Я получил сведения, что у майора Угрюмова были некоторые оперативные материалы, полученные по нестандартным каналам. Образцы секретной иностранной техники, которые он отправил в научно-исследовательские лаборатории. Мне нужно знать, где эти образцы находятся. И я хочу знать, кто конкретно участвовал в их получении. Мне нужны каналы происхождения этих вещей. Вы понимаете, о чем я?

Орлов затаил дыхание. Он вспомнил те самые странные вещи, которые Угрюмов привез в штаб после начала событий в деревне Иваники, связанных с появлением Ловца, то есть, Епифанова. Орлов видел все эти вещи, составлял их опись и фотографировал, а потом слышал, как перешептывались другие: «У Ловца винтовка, какой ни у кого нет», «У него приборы, которые видят ночью». Орлов тогда тоже удивлялся происхождению всего этого, но не задавал лишних вопросов. Это было не его дело.

Угрюмов тогда объяснил ему, что оснащение Ловца — это секретное оборудование американского производства, добытое нелегальной разведкой. По приказу Угрюмова Ловец сдал все свои «приблуды», как он сам называл эти вещи. Угрюмов объяснил просто: испытания иностранного оборудования в полевых условиях завершены. И все эти бесценные предметы надлежит убрать с линии фронта, чтобы они не попали в руки врагов. Вроде бы, на этом тогда поставили точку в деле. И как будто бы у Орлова больше не было повода сомневаться в происхождении этих предметов. Но, видимо, сам Угрюмов сомневался, раз передал их в лаборатории для тщательных исследований.