Владетель (СИ) - Посняков Андрей - Страница 44

— А что это за письмена такие? — спросила Савицкая, кивнув на иероглифы.

— Китайские. На удачу. Друг подарил.

— У вас и китайцы есть?

— Есть, — я не стал вдаваться в подробности. — Хорошие люди. Работают. Они же представление и показывают.

— А я думала это просто название такое, для привлечения людей — китайский театр теней.

Савицкая хотела спросить ещё что-то, но я поднял руку.

— Дамы, извините, у меня дела. До вечера располагайтесь. Если что нужно — скажите Базилю. Он проводит, покажет, где умыться, где отдохнуть.

— Благодарим, — они кивнули.

Я вышел, оставив их разглядывать иероглифы.

Вечер наступил быстро, как это бывает зимой — солнце только село за сопки, и сразу стемнело.

Мужики принарядились. Еще бы — женщины в форте! Слух об этом разлетелся со скоростью света. Степан надел новую ситцевую рубаху, которую берег для выходов в город. Федот, всегда угрюмый, даже пригладил бороду и сунул за голенище чистый платок. Гришка выскреб сапоги до блеска и всё крутился перед маленьким зеркальцем, которое выпросил у Кузьмы.

— Вырядился, жених! — хмыкнул Артамон, но сам тоже не отставал: жилетка на нём была хоть и старенькая, но чистая, а из кармана торчал бумажный кулёк — конфеты у Пряника купил.

Дамы уже сидели на лавке у печки, когда мужики начали подтягиваться. Савицкая — тонкая, острая, в тёмном шерстяном платье — рассматривала обстановку с лёгким любопытством. Кожина — румяная, добродушная — улыбалась и кивала каждому вошедшему.

Первым подошёл Артамон. Поклонился, протянул куль:

— Извиняйте, барышни, чем богаты. Конфетки, не обессудьте.

Кожина всплеснула руками, взяла одну, развернула.

— Ах, какая прелесть! Спасибо, милый!

Савицкая тоже взяла, кивнула сухо, но без пренебрежения.

Увидев это, остальные мужики зашевелились. Гришка подскочил с вопросом, не нужно ли подушку под спину. Федот притащил скамеечку под ноги. Степан предложил чаю — самовар, мол, кипит.

Дамы отбивались как могли, но было видно, что им приятно такое внимание. Кожина даже покраснела и всё поглядывала на мужиков с лукавой усмешкой.

— Что вы, что вы, не надо суеты! — причитала она, но подушку приняла.

Я сидел в углу, украдкой наблюдал.

«Вот тебе и театр, — подумал я, глядя на мужиков, вьющихся у дам. — Представление уже началось, еще до выхода Ли Вэя».

Когда погасили свет и за простыней зажглись лучины, все затихли.

Ли Вэй показывал новую сказку — о прекрасной принцессе и драконе, который хотел украсть звезду с неба. Тени двигались плавно, почти невесомо; принцесса плакала, дракон извивался, и в какой-то момент Кожина не выдержала — всхлипнула, вытерла глаза платочком.

— Необыкновенно, — прошептала Савицкая, когда занавес опустился. — Ни в одном театре Благовещенска такого нет! Какая тонкая история!

— Трагичная, — поддержала ее подруга.

Мужики зааплодировали. Артамон, воодушевлённый, крикнул:

— Ещё! Ещё давайте!

Но Ли Вэй покачал головой — мастера устали.

— Завтра, — сказал он. — Завтра новая сказка.

Дамы встали, отряхнули платья, подошли ко мне.

— Благодарим, господин Громов. Слухи и в самом деле не врали, театр выше всяких похвал! — воскликнула Кожина.

— Александр Андреевич, — сказала Савицкая вполголоса, чтобы не услышали другие, — а что, если ваш театр… привезти в Благовещенск? Я бы помогла. У меня есть знакомые в городской управе, есть связи с купечеством. Сняли бы зал, пригласили публику — успех был бы оглушительный. Право слово!

Я покачал головой.

— Невозможно, Марья Ивановна.

— Почему? — она удивилась. — У вас же артисты хорошие, я бы даже сказал гениальные! Такое мастерство. Уж я то в этом кое-что понимаю.

— Артисты хорошие, — согласился я. — Но они не захотят. Это не артель, не работники, которых я могу послать куда прикажу. Ли Вэй и его люди — вольные мастера. Они работают по кости, режут фигурки, продают через меня. А театр — для них забава, отдых. Домашнее представление для своих. Не товар.

— Забава для своих? А вы что же, зимой не работаете?

— Не работаем, — пожал я плечами. — Сковало все льдом, не до добычи. Готовимся к летнему сезону, кое-что строим, ремонтируем. Поэтому и театр чаще стал представления показывать.

— Тем более, — воскликнула Савицкая. — Если нет работы почему бы не съездить?

— Китайцы не поедут.

Савицкая нахмурилась, но я продолжил.

— У них здесь дом, мастерская, покой. Они не захотят ехать в чужой город, выступать перед незнакомыми людьми.

— А если хорошо заплатить? — не сдавалась Савицкая.

— Дело не в деньгах, — уклончиво ответил я.

Говорить правду о том, что китайцы беглые зеки с каторги, пусть и китайской, не стоило. Чем меньше шума, тем лучше.

Савицкая помолчала, потом вздохнула.

— Жаль. Я думала, получится.

— Спасибо за заботу, — я кивнул. — Но театр этот — для наших, для форта. Своя забава.

Она ещё раз оглянулась на простыню, на погасшие лучины, и Ли Вэя, который уже собирал фигурки в берестяной короб.

— Жаль, — повторила она уже тише. — Ну да ладно. Хоть сегодня посмотрели. Спасибо и на том.

— Приезжайте ещё, — сказал я. — Всегда будем рады.

— Замечательный вечер! Мы обязательно еще придем. А сейчас нам пора.

— Куда же? — удивился я.

— Домой, в Благовещенск, — ответила Савицкая, не глядя на меня. Кожина тоже встала, запахнула шубу. — Дорога недолгая, к утру доберёмся. Не впервой.

— Не впервой? — переспросил я, хмурясь. — Ночью, по тайге, с одними кучерами? Да еще зимой!

— А что такого? — удивилась Савицкая.

— Вы, как я вижу, и волков не боитесь, и морозов лютых?

Я перевёл взгляд на Базиля. Тот стоял чуть поодаль, у дверного косяка, и, уловив мой взгляд, пожал плечами — мол, и сам в шоке от таких смелых женщин.

— Ночью, — сказал я, — по тайге, одним очень опасно. Не отпущу.

Савицкая вскинула подбородок:

— Господин Громов, мы не дети. И не ваши подданные.

— Конечно не мои подданые, — ответил я спокойно. — Но я не прощу себе, если с вами что-то случится на полпути. Ваши кучеры, слуги, уж извините, не защита. Тут ведь не только волки водятся. Но и тигры.

Кожина, которая до этого только улыбалась и кивала, вдруг побледнела. Румянец сошёл с её лица, и она быстро перекрестилась — мелкими, частыми крестами.

— Господи… — прошептала она.

Савицкая поджала губы, и я увидел, как на её скулах заиграли желваки. Женщина боролась с собой: гордость требовала ехать, разум говорил остаться.

— Мы не боимся, — процедила она.

— А я боюсь, — сказал я. Не соврал. — За вас. За ваши жизни. Если с вами что случится — кто ответит? Я. Потому что пустил. А я не хочу иметь на совести две души.

Тишина повисла такая густая, что стало слышно, как за стеной кто-то зевнул и завозился на лавке.

Подскочил Артамон.

Парень был разгорячённый, взлохмаченный — видно, убежал от мужиков, которые уже начали расходиться. Он встал перед дамами, поклонился, чуть не задев головой висящую лампу.

— Барышни, барышни! — заговорил он быстро, даже голос у него сел от волнения. — Не ездите, Христа ради! Там же темно, дороги, зверьё! Барин истину говорит. А у нас — изба тёплая, печь, ужин. Переночуете, а утром — с Богом, и караул дадим, до самого города проводим.

Кожина посмотрела на него — долго, с удивлением, а потом вдруг улыбнулась. Не вежливо, как раньше, а тепло, по-настоящему.

— Милый ты какой… — сказала она.

Артамон зарделся, как маков цвет.

Савицкая оглянулась на меня, на Артамона, потом перевела взгляд на мужиков, которые уже не расходились, а стояли кучкой, поддакивая и кивая. Даже Федот и тот кивнул — мол, оставайтесь, не глупите.

— Ладно, — сдалась Савицкая. — Уговорили. Ночевать останемся.

Кожина облегчённо выдохнула.

— Но с условием, — Савицкая подняла палец. — Утром — без проволочек. Чтоб к восходу уже были в санях.