После развода. Спаси меня, мой Генерал (СИ) - Блио Элен - Страница 3

Рехаб.

Нет, я всё-таки надеюсь, что мои адвокаты всполошатся, вспомнят обо мне, начнут как-то действовать.

Если только… Если только Николай не сумел их убедить в том, что я реально зависима.

Черт…

А ведь он может!

У Коли есть потрясающая особенность убеждать всех в своей правоте. Он тот еще демагог. И даром воздействия на людей владеет.

Так когда-то уговорил меня вступить с ним в брак.

Убедил, что любит.

Любит меня, такую. Покалеченную.

Нет, он тоже не смог скрыть шок, когда увидел.

Никто не может.

Представьте, перед вами красивая картинка: девочка модельной внешности, с ладной фигуркой. А потом она снимает кофту, а у нее вместо кожи — месиво.

Нет, конечно, у меня не было совсем уж ужасных шрамов, и не Дэдпула я не была похожа — мне еще повезло, что в моей юности этого персонажа никто не знал…

— Верочка… как это произошло?

Коля тогда задал этот вопрос таким голосом — нельзя было не поверить в то, что он переживает.

Я рассказала.

Мне было четырнадцать.

Военный городок, папа еще не генерал, конец девяностых.

Жизнь перевернулась на сто восемьдесят, а у некоторых — кульбитом на триста шестьдесят — с чего начали, к тому и пришли.

Но мы были юными, нам казалось, что жизнь прекрасна.

В тот день мы с подругой проходили мимо детской площадки.

Всё произошло в одно мгновение.

Деревянный домик — избушка на курьих ножках.

Видимо, какие-то уличные подростковые банды устроили разборки. Одного парня загнали на крышу.

Пацаны из другой группировки подбежали, что-то кинули. Избушка, крытая соломой, вспыхнула мгновенно.

Этот, который был на крыше, с воплем спрыгнул вниз, кажется, что-то сломал. Но его добивать не стали, убежали.

Меня подруга тоже тянула убежать, но неожиданно я услышала крик.

— Вера! Верочка!

А потом увидела двух девчонок-первоклашек, которые вопили, стоя в клубах дыма. Они играли в избушке, внутри…

Я не задумываясь бросилась к ним, потому что одной первоклашкой была моя соседка Маруська. Это она меня звала.

На мне была куртка из нейлона, она вспыхнула мгновенно.

Девчонок я спасла. Они почти не пострадали.

Мне казалось, что и я тоже почти нет.

Я от шока просто не чувствовала боли.

Меня забрали на «скорой», потом санавиацией в Москву — папа добился. Положили в ожоговый центр.

Мама плакала, говорила, что всё будет хорошо.

Я тогда не понимала — подумаешь, шрамы! Я же детей спасла!

Поняла позже, через пару лет.

Когда все подружки стали с парнями ходить…

А я… А я была как прокаженная.

Уродина.

Нет, в том нашем городке меня считали героиней, никто про меня такого не говорил.

Но и дружить со мной парни не спешили.

А потом стало совсем хреново.

Мы с родителями переехали из городка в большой южный город.

Папа получил новое назначение, очень почетное, ему дали звание.

В городе было жарко.

Я не могла всё время ходить с длинным рукавом.

И вот там начался ад.

То, как на меня смотрели в элитной гимназии, куда я поступила.

Как одну одноклассницу вырвало, когда она увидела мои руки.

Как парни обходили меня стороной.

Сначала мне было плевать.

Реально — плевать.

Меня воспитывал генерал Маресов, суровый, но справедливый.

Папа.

И потом, я получила свои увечья не по глупости или дурости. Я спасла детей.

Меня начали буллить. Я дралась.

В общем, одиннадцатый класс был «веселым», на выпускной я идти не хотела.

Но папа сказал — надо!

Мне привезли шикарное платье из Парижа.

Папа заставил надеть медаль, которую я получила. Сам пришел в форме, весь свой иконостас повесил. Он ведь у меня был боевым генералом, Чечню прошел и другие точки, о которых не принято было рассказывать.

Я не думала, что что-то изменится потому, что я пришла с медалью и с отцом.

Но как ни странно — изменилось.

Одноклассники узнали мою историю.

На меня смотрели иначе. Парни даже пригашали танцевать.

Правда, кто-то из девиц потом сказал, мол, это всё из-за твоего отца, он ведь от армии может отмазать? Никому туда идти неохота.

Папа отмазать не мог.

Принципиально.

Я не была забитой и затюканной. Хотя старалась всё-таки руки и плечи прятать.

Но о том, что у меня шрамы, предупреждала всегда.

Встречаться с увечной мало кому хотелось.

Даже несмотря на папу.

Да и мне не сказать, чтобы кто-то нравился.

Родители снова переехали, я поступила в универ. Приезжала к ним на каникулы.

Романа Зверева увидела случайно — он заходил к папе, передавал какие-то документы.

Я хорошо помню его взгляд. Оценивающий и определенно оценивающий на высокий балл — он ведь не видел мое тело, только лицо…

Папа сказал, что Зверев — бабник. Не разбирает кого.

А мне и нужен был такой, который не разбирает.

Я хотела расстаться с девственностью.

Этого я, конечно, Коле уже не рассказывала.

Да ему на самом деле было плевать, кто у меня был, кто отец моего сына.

Когда Николай стал за мной ухаживать, он делал это красиво.

И я повелась.

Вот теперь отдуваюсь за всё.

В рехабе.

— Слышь, Белоснежка, пойдем на перекур, разговор есть…

Ко мне подходит одна из тех, кого я про себя назвала надсмотрщиками.

Я старалась не высовываться, быть невидимкой, хотя видела, что ко мне тут присматриваются.

И я тоже присматривалась к тому, что происходит — для себя сделала выводы.

Поняла, что тут есть те, кого поместили якобы для лечения — те самые зомби, и те, кто явно тут работает — надсмотрщики, иначе не назвать.

Среди них выделяется огромная баба — по-другому не скажешь.

Вечная. Так, кажется, к ней обращались. Та, которая пугала меня бритвой.

К счастью, вроде только пугала.

Посмеялась, потрогала мои волосы, отпустила.

— Живи пока, переодеться ей дайте, и за работу.

Так закончилось то наше самое первое знакомство.

И я понадеялась, что брить меня не станут.

Я так думала, выдыхая, пока не увидела женщину из числа зомби, реально обритую наголо.

Господи…

Я поняла — надо стараться быть незаметной и делать всё, что скажут.

Легко сказать!

И страшно, когда надсмотрщица бесцеремонно хватает за плечо и тащит.

Тащит к той самой Вечной.

Подходя к группке тех, кто явно тут главный, снова натыкаюсь глазами на бритую. У нее впалые щеки, безумный взгляд, она что-то бормочет про себя.

Жесть.

Вечная перехватывает мой взгляд.

— Что, тоже хочешь? Смотри, могу организовать. Если будешь себя вести как надо.

— А как надо? — тихо спрашиваю.

— Паинькой надо быть. Работать. И не перечить. Поняла, Белоснежка? — отвечает та, которая меня привела. — Слышь, Вечная, я новенькой погонялово придумала — Белоснежка.

— Шик. Мне нравится. Так что, Белоснежка, говоришь, память отшибло?

— Отшибло.

— Ясно. Если трындишь, в курсе, что с тобой будет?

— Что?

— Бритье наголо покажется сказкой. У нас тут законы суровые. Ты же хочешь избавиться от зависимости и выйти?

Я молчу.

Подбираю слова. Что сказать? Что хочу? Почему мне кажется, что надо мной только посмеются?

— А отсюда разве можно выйти? — задаю вопрос, глядя Вечной прямо в глаза.

Она прищуривается.

— Молодец. Соображаешь. Выйти нельзя. Но сделать свою жизнь тут сносной — можно. Если не врать. И делать то, что я скажу.

Киваю.

— Устала?

— Нет, нормально всё.

— Врешь, устала же, говорю — не надо мне врать. Пошли, чайку попьем.

Пить с ней чай страшно.

Но нажить такого врага — еще страшнее.

Поэтому иду…

Иду и строю планы на будущее.

Будущее, которого вроде бы нет, но оно будет.

Я так просто не сломаюсь.

Я дочь генерала Маресова.

Я выйду.