Воздушная кавалерия. Том 1 (СИ) - "Джек из тени" - Страница 3

— Ложись! Граната! — взревел отец и упал ниц на палубу.

Я, или вернее, тело, в котором я находился, инстинктивно попыталось вжаться в спасительную бочку ещё сильнее. Но было поздно.

Взрыва, каким я его знал, не было. Как не было и огня, и оглушительного грохота. Странная сфера лопнула с тихим, каким-то сосущим звуком, и мир на мгновение потерял все краски, став чёрно-белым. А затем ударила невидимая и неслышимая волна чудовищного давления.

Сказать, что меня отбросило — это значит не сказать ничего. Меня швырнуло с дикой силой.

Моё тело пролетело через всю палубу, как будто это не человеческое тело из мяса и костей, невесомая тряпичная кукла. Мир перед глазами завертелся в безумном калейдоскопе из досок, неба и летящих обломков, потом промелькнуло искажённое от ужаса лицо отца, а в следующую секунду спина этого тела встретилась со стальной балкой ограждения.

Странно, что я не почувствовал боли, а услышал звуки, сопровождающие её.

Прямо в голове раздался отвратительный влажный треск. Звук ломающейся кости. Звук, с которым перерубают толстый силовой кабель под напряжением.

Мой позвоночник.

На одно бесконечное мгновение мир замер. А затем на смену шоку пришла боль. Ослепительная, всепоглощающая, она сожгла все мысли, все воспоминания и о прошлой жизни, и об этой.

А потом… ничего.

Сознание вновь вернулось ко мне. На этот раз меня будто выдернуло из тишины, глухой, вязкой, как ил на дне реки. Последнее, что я помнил — это ослепительная боль, которая должна была уничтожить меня, превратив в ничто. Однако никакой боли я не испытывал, и этот факт ударил по нервам с силой разряда статического электричества.

С уверенностью я смог бы сказать только то, что сейчас мой мир состоит всего из трёх вещей, и этими вещами были: запах, скрип и пустота.

Запах. Он напомнил мне дешёвые больницы, где экономят на всём, кроме страданий. Нос раздражает едкая смесь карболки, горьких травяных отваров и застарелого пота.

Скрип. Я слышу его отчётливо. Это корпус нашего дирижабля мерно покачивается в воздухе. Мы по-прежнему в пути. Если «Удача» продолжает свой полёт, значит, мы отбились и смогли выжить.

Но самым страшным из столпов моего нынешнего мира была пустота.

Абсолютная пустота начиналась где-то в районе солнечного сплетения и уходила вниз, в бесконечность. Это чувство было совершенно не сравнимо с онемением конечностей, если их отлежать, и на потерю чувствительности из-за травмы тоже мало походило. Я бы назвал это… отсутствием. Да, именно так. Словно хирург-мясник ампутировал мне половину тела, а мой мозг об этом не был предупреждён. И вот я лежу, а подо мной словно плотная вата. Леденящая душу и сознание пустота в том месте, где должен быть я — мои ноги и руки, моё туловище, вся моя плоть.

Но я абсолютно ничего не чувствовал. Не ощущалось ни малейшего отклика организма в виде покалывания или мышечного спазма, ну, или, на худой конец, фантомного зуда. Мой вывод прост: канал связи мёртв. Так бывает, если выдернуть шлейф, что соединяет центральный процессор с периферийным оборудованием.

Паники всё ещё не было, её заменил профессиональный, лишённый эмоций интерес исследователя, который столкнулся с необъяснимым феноменом. Итак, я —это система, а моё тело — аппаратная часть. И произошёл какой-то сбой на физическом уровне.

Я снова попробовал сконцентрироваться и ощутить нижнюю часть своего тела, и на этот раз я направил для достижения цели всю свою волю.

Но чуда не произошло. Я лежал и прислушивался к своему телу. Ничего не изменилось. Левая нога не восприняла мои команды и даже не шелохнулась. Где бы она ни была, возможно, её уже не существовало для моей нервной системы.

После этой неудачной попытки в меня начала проникать первая, очень тонкая, но леденящая разум игла страха. Она прошивала мою броню логики и отстранённого анализа и зарождала во мне неприятные подозрения.

Я открыл глаза и увидел тусклый свет масляной лампы, качающейся в такт движению дирижабля, низкий потолок с темными от влаги пятнами, а рядом ещё одна койка, пустая. Я в лазарете. Или в какой-то каюте, переоборудованной под него.

Я с трудом опёрся на локти и приподнялся. Руки слушались меня, торс, спина до середины тоже. Я чувствовал жесткую, колючую ткань одеяла, которым был укрыт.

А потом я посмотрел вниз.

Мои ноги. Они были на месте. Две бледные, незнакомые мне конечности безвольно лежали под одеялом. Да, ноги были там, я их видел, но они не были моими. Я смотрел на них как на пару ботинок, стоящих у кровати, не воспринимая конечности частью себя. Это предметы. Такие же, как пресловутые ботинки. Отдельные, чужие, не имеющие ко мне никакого отношения.

Руки. Руки слушаются меня. Я протянул одну и дотронулся ею до колена. Кожа была прохладной. Я надавил сильнее, ногти впились в кожу, обтягивающую колени. Пальцы давили, отчётливо чувствовали упругость мышц, но в ноге никаких ощущений по-прежнему не было, для нижней конечности этого прикосновения не существовало.

Вот она, реальность, она же и приговор. Абсолютно сухой и достоверный факт, а не мнимый диагноз, написанный на бумаге или произнесённый вслух врачом, а вынесенный самой реальность. Значит, треск позвоночника на палубе, что я слышал, не был моим предсмертным бредом. Это был вполне реальный звук, с которым оборвалась связь с нижней частью тела.

А вот и паника. Она накрыла меня гнетущей беззвучной волной, затопила моё сознание, не оставляя места для криков и истерики. Получается, что я, Кирилл Строганов, человек, который управлял сложнейшими беспилотными системами, и чей разум был главным инструментом и оружием, оказался заперт. Заперт в сломанной, дефектной, неремонтопригодной биологической машине.

Превратности судьбы. Я умер в своем мире, чтобы возродиться здесь. А для чего? Для того, чтобы провести остаток новой для меня, но всё же чужой жизни беспомощным обрубком, прикованным к креслу? А что мне ещё остаётся? Только смотреть на то, как этот удивительный, кажущийся нереальным мир с дирижаблями и магией-технологией проплывает мимо, за окном моей тюрьмы?

Яростное, но бессильное «Нет!» взорвалось у меня в голове. Я не хотел так! Я не согласен!

Тяжело дыша, я снова откинулся на подушку. Моё сердце колотилось о рёбра, как пойманная в клетку птица. Так, необходимо успокоиться и подумать. Любая система имеет уязвимости, любой код можно взломать, а любую ошибку можно исправить.

Уставившись в тёмный потолок, я с грустью подумал о том, что впервые в своей жизни (как в прошлой, привычной для меня, так и в настоящей, совершенно странной и ещё такой недолгой) я столкнулся с проблемой, у которой, казалось, не было решения. Потому что это была не программная ошибка, а фатальное повреждение железа. А такое не лечится патчами и обновлениями. Такое выбрасывают на свалку.

Дверь в каюту скрипнула, прервав мой внутренний анализ, и я повернул голову, чтобы посмотреть, кто ко мне пожаловал.

В открывшуюся дверь вошёл мой новый отец, Андрей Ильич. Выглядел он неважно и, казалось, что постарел лет на десять. Видимо, прошло уже несколько дней, которые я провёл в беспамятстве, а он, наоборот, не смыкал глаз. Его широкие плечи, обычно гордо расправленные, сейчас ссутулились, а лицо, которое в бою было волевым и яростным, превратилось в серую помятую маску. Воспалённые от постоянного недосыпа глаза смотрели исподлобья, и в них была такая вселенская усталость, что, казалось, одно неверное движение или ещё одна стрессовая ситуация, и бывалый воздухоплаватель не выдержит напряжения и обессиленно упадёт на пол.

Вслед за отцом, едва не толкая его локтями, в каюту вошёл ещё один человек. Это был корабельный лекарь — угрюмый мужик лет пятидесяти с седой щетиной, пропахший дешёвым табаком и спиртом, причем спиртом не медицинским. Его взгляд был таким же уставшим, как у отца, но в нем не было скорби. Наверняка он испытывал лишь профессиональную досаду механика, которого вызвали оживить сломанный и совершенно безнадёжный агрегат.