Шесть правил для мёртвого человека - Корнелюк Алексей - Страница 6

— Прости, — сказала она тише. — Я не хотела так.

— Хотела.

— Да. Хотела.

В этом была вся Ника. Она могла извиниться и тут же забрать у извинения возможность быть ложью.

— Ты дома? — спросил я.

— В офисе.

— Ночь.

— Правда? А я думала, это просто день с плохим освещением.

— Езжай домой.

— Не командуй заботой. У тебя она плохо получается.

Я почти улыбнулся, но не смог.

— Пришли мне заявки.

— Уже отправила на почту. И ещё, Герман...

— Что?

— Во второй заявке он приложил фотографию страницы из твоей книги. Там, где про внутренний компас. И написал: «А если мой компас всё время показывает на выход?»

Я посмотрел на свою книгу. Компас. Стрелочка. Надежда. Тамара была бы довольна: образ всё ещё работал.

— Спасибо, — сказал я.

— Это не спасибо.

— А что?

— Не знаю. Наверное, начало плохой ночи.

Она отключилась. Я открыл почту. Письма от Ники уже были там. Три заявки Ильи Серова. Я не стал их читать сразу. Бывает такой момент, когда информация уже пришла, но ты ещё несколько секунд можешь делать вид, что не знаешь. Маленькая отсрочка перед ударом. Люди вообще живут на отсрочках: перед разговором, перед диагнозом, перед разводом, перед тем, как открыть письмо, которое всё равно уже внутри тебя открылось. Я взял блокнот Ильи и вернулся к записи про карандаши.

«Купил карандаши. Спрятал от Марины. Не знаю почему».

На следующей странице было: «Нарисовал корабль. Получился криво. Миша сказал, что похоже на подводную лодку после депрессии. Мы смеялись. Я давно так не смеялся. Потом Марина вошла на кухню, увидела карандаши и сказала: “Ты теперь художник?” Я разозлился. Накричал. Хотя она вроде не хотела обидеть. Или хотела. Не знаю. Наверное, я всё ещё тот мальчик, которому сказали, что корабли — ерунда».

Я провёл пальцем по этой фразе. Бумага была шершавая. Почерк — аккуратный, но в слове «мальчик» линия дрогнула. Мне вдруг стало ясно, что Илья Серов не был моим последователем. Он был человеком, который ходил по тем же комнатам, только включал свет позже. И, возможно, в одной из этих комнат я оставил для него не выход, а табличку «Беги». Я открыл первую заявку.

«Здравствуйте. Меня зовут Илья. Мне 38 лет. Я не очень понимаю, как правильно описывать такие вещи. Формально у меня всё нормально: работа, семья, ребёнок, квартира. Но последние несколько лет я чувствую, что живу не свою жизнь. Я прочитал книгу Германа Ланского и впервые подумал, что, возможно, дело не в том, что я слабый или неблагодарный. Возможно, я просто никогда не спрашивал себя, чего хочу. Хотел бы попасть на личную консультацию, если это возможно. Мне кажется, я стою в каком-то коридоре и не знаю, в какую дверь войти».

Коридор. Дверь. Карандаши. Тёща. Шкаф. Мать. Мужчина в кризисе. Обычная заявка. Ника была права. В этом и был ужас. Трагедии почти всегда начинаются как обычные заявки. Я дочитал до конца. Внизу была автоматическая приписка от нашей системы:

«Спасибо за обращение. В настоящее время индивидуальные консультации Германа Ланского недоступны. Мы рекомендуем вам рассмотреть участие в групповой программе “Право хотеть”. Ближайший поток стартует...»

Дальше шла цена. Скидка при оплате в течение трёх дней. Заботливая подпись координатора. Смайлик. Смайлик особенно удался. Я закрыл ноутбук. В номере стало темнее, хотя свет не менялся. Мне хотелось позвонить Рубену и сказать, что мы все мерзавцы. Потом вспомнил, что Рубен, скорее всего, согласится, но предложит обсудить, как подать это экологично. Хотелось позвонить Тамаре и спросить, помнит ли она про компас. Потом понял, что она ответит: «Конечно помню, это был прекрасный образ». Хотелось позвонить Соне. Просто услышать голос. Но было уже поздно. И я не знал, что сказать.

«Привет, это папа. Сегодня я узнал, что один человек умер с моей книгой на кухонном столе, и почему-то вспомнил, как хотел играть на барабанах. Как ты?»

Соня бы ответила: «Норм». И имела бы право. Я встал, подошёл к зеркалу. Гостиничные зеркала всегда немного врут в сторону усталости. Или, наоборот, впервые говорят правду. На меня смотрел мужчина сорока трёх лет в дорогой рубашке, с хорошей стрижкой, с лицом человека, которому слишком часто верили. Я смотрел на него и думал о мальчике с портфелем в руке, о барабанах под серой тканью, о фразе отца, о том, как быстро я тогда научился говорить «мне неинтересно». Возможно, вся моя взрослая жизнь началась с этой лжи.

Не с травмы. Не с великой драмы. Не с семейного проклятия. Просто с маленького предательства собственного желания, которое оказалось так легко совершить, что потом я повторял его десятилетиями уже почти профессионально. А потом написал книгу о том, как этого не делать. На столе лежал блокнот Ильи. Я вернулся, открыл его на следующей странице.

«Правило работает. Но я всё время злюсь. Раньше думал, что злость — это плохо. Теперь думаю, что это энергия. Ланской говорит, что если ты долго не хотел, первое желание может звучать как ярость. Наверное, это нормально. Наверное, я просто оживаю».

Я не помнил, говорил ли я это именно так. Возможно, говорил. Возможно, Илья собрал фразу из разных моих выступлений. Это не имело значения. Он услышал то, что мог услышать. Я взял ручку из гостиничного блокнота. На чистом листе рядом написал:

«Первое желание после долгой заморозки часто бывает не желанием, а размороженной ненавистью».

Посмотрел на фразу. Неплохо. Тамара бы сказала, что мрачно, но точно. Рубен — что для поста длинно. Ника — что поздно. Поздно было самым точным. Я не спал до утра. Читал дневник, заявки, свои же подчёркнутые фразы, письма Ильи. Иногда вставал, пил воду, смотрел в окно. В шесть пятнадцать за соседним домом начало светлеть. Город выглядел так, будто его тоже всю ночь заставляли отвечать за чужие решения. Последняя запись, которую я прочитал перед тем, как всё-таки лечь, была короткой:

«Сегодня Миша спросил, кем я хотел быть в детстве. Я сказал: не помню. Он не поверил. Дети вообще плохо верят в нашу амнезию. Кажется, я хотел рисовать корабли. Или уплыть на одном из них. Не знаю, есть ли разница».

Я закрыл блокнот и положил его на грудь, как кладут книгу, когда уже не читают, но ещё не готовы расстаться с её весом. Перед сном, в той мутной зоне, где мозг уже не защищается, я вдруг услышал звук барабанов. Не настоящий, конечно. Память вообще плохой музыкант. Она всё время сбивается, путает темп, забывает вступления, зато припевы, которые ты ненавидишь, играет идеально. Бочка. Малый. Тарелка. Ты здесь? Я не ответил.

Глава 3. Первый раз не умер

Утром я проснулся с блокнотом Ильи на груди и вкусом бумаги во рту. Не настоящей бумаги, конечно, а той внутренней сухостью, которая бывает после ночей, когда ты вроде бы ничего не пил, но всё равно чувствуешь себя использованным. За окном серел город. В соседнем здании уже горел свет в трёх окнах. Люди начинали день так уверенно, будто вчера не существовало, а сегодня ещё не успело испортиться.

Я лежал и смотрел в потолок. На белом потолке гостиничного номера не было ничего интересного, поэтому мозг немедленно начал показывать более дешёвое кино: Марина в сером пуховике, её пальцы на кольце, пакет у меня в руках, подпись на книге: «Илье — смелости выбрать себя». Смелость. Хорошее слово. Его любят на обложках, в мотивационных постах и на кружках у людей, которые по-настоящему боятся не провала, а тишины после него.

Телефон мигал сообщениями. Рубен. Ника. Тамара. Номер, не подписанный в контактах. Потом снова Рубен. Я не открывал. Бывают утра, когда внешний мир выглядит как группа людей, собравшихся у твоей двери с ведром кипятка и добрыми намерениями. Я встал, умылся холодной водой, посмотрел в зеркало и сразу пожалел. Лицо было помятое, не трагическое, просто невыспавшееся. Это обидно. После ночи с дневником мёртвого человека хочется выглядеть хотя бы как герой нуара, а не как мужчина, который плохо перенёс кондиционер. Я почистил зубы гостиничной щёткой, слишком маленькой для взрослой руки, и подумал, что в дешёвых предметах есть особая жестокость: они напоминают, что твоя личная драма не отменяет плохую щетину, пластиковый стаканчик и необходимость застегнуть рубашку.