АдвокатЪ (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 24

Марья перевела взгляд на меня. Уже скорее заинтересованный, чем холодный.

Я же внимательно оглядел прилавок. Выбрал тетрадь в плотной обложке с крепким корешком. Выбрал ту, что с замятым уголком. Прямо сейчас прочность мне была важнее внешнего вида. Моток тесьмы взял. Несколько листов плотной бумаги. И свечу. Вот тут не стал скромничать, взял гладкую стеариновую. Такая горит дольше и ярче. И не так чадит. Секунду подумал и добавил к своему гонорару картонную папку для бумаг.

— Вот это я возьму, Егор Савельич, — сказал я.

— А чернильницу как же? — спросил хозяин. — И перо еще могу положить, тоже немецкое, гладко идет.

— Перо в конторе найдется, — усмехнулся я. — Мне же нужно, чтобы бумаги мои как тараканы по карманам не разбегались.

Тут Марья впервые слегка улыбнулась. И даже как будто сдержала смешок.

Егор Савельич что-то пробормотал и скрылся в подсобке. Вихрастый Степка тут же засуетился.

— Вот бумага, что доктор заказал! — торопливо проговорил он и плюхнул перед Марьей упакованную пачку листов. Глаза его быстро стрельнули в сторону двери, за которой скрылся Егор Савельич.

— Благодарю, — сказала Марья и потянулась к своему заказу.

Меня смутило даже не то, что Степка торопился. Торопятся все, когда хозяин за спиной. Смутило меня другое — пацаненок не взял пачку из ячейки с хорошей писчей бумагой, на которую перед этим показывал Егор Савельич. Сунул руку ниже, к сероватым стопкам, и слишком быстро плюхнул сверток перед Марьей.

— А ну-ка разверни пачку, — негромко сказал я.

— Чего еще? — огрызнулся Степка. — Ты тут теперь каждую бумажку что ли проверять будешь⁈

Но говорил при этом тихо, будто не хотел привлекать внимание своего дяди.

— Давай разворачивай, — настаивал я. — Что-то мне подсказывает, что ты совсем не то, что заказано, подсовываешь!

В этот момент из подсобки вышел Егор Савельич и хмуро уставился на племянника.

Скрестил руки на груди. Степка втянул голову в плечи и принялся разворачивать сверток. Показались сероватые листы, рыхлые и неровные, вроде тех, что мне наш конторский писарь отсыпал.

— Степка, дурья твоя башка! — взорвался Егор Савельич. — В заказе что было сказано? Бумага писчая «верже», наивысшего качества! Я же специально на Окуловской писчебумажной фабрике ее заказывал! Вчера только привезли! А ты что положил⁈

— А чего⁈ — задиристо шмыгнул носом Степка. — Доктору на писюльки и такая сгодится!

— Доктору как раз нужна хорошая бумага, — сказал я. — На рыхлой бумаге чернила расплываются так, что не разобрать, что написано.

— Батюшка сказал, что ему надо до суда записи в порядок привести, — сказала Марья. — И заплатил за самую лучшую бумагу!

Вот значит как. Значит доктор Лебедев не просто жалуется на память, он хочет формулировки переправить, чтобы в суде было не подкопаться. Вовремя же я тут оказался! В моей памяти зафиксирована одна запись, а на суде Лебедев намерен предъявить другую.

— Новая чистота порой выглядит подозрительнее грязи, — негромко проговорил я.

— Вы в чем-то подозреваете моего отца⁈ — тут же вспыхнула Мария.

— Пока ни в чем, кроме страха, — пожал плечами я. — У честных людей он тоже бывает.

Марья смотрела на меня исподлобья. Я не отводил взгляд.

Нашу игру в гляделки прервал Егор Савельич. Который отвесил своему племяннику подзатыльник.

— Выдавать надо, что заказано, остолоп! — в сердцах сказал он. — Ежели будешь каждый раз подсовывать дрянную бумагу по цене хорошей, что про мою лавку говорить станут⁈ Головой своей бестолковой подумай! Вот ежели к доктору человек придет и совета спросит, где ему писчую бумагу купить, он что скажет? А я тебе скажу! 'Не ходи, мил человек, к Егору Савельичу! Он три шкуры за рыхлую бумагу с меня содрал! Бестолочь…

Егор Савельич вздохнул и посмотрел на меня.

— Нет, Аркадий Ильич, не могу я вот эдак вот! — всплеснул руками он. — За бумагу вы с меня товаром взяли, ладно. А сейчас вы мне племянника за руку поймали, пока он мою лавку перед доктором опозорить не успел. Это уже отдельная услуга, так сказать — вот, ваша оплата.

И Егор Савельич вручил мне стопочку монет.

Красный как рак Степка пристыженно достал с полки другую пачку бумаги и, не глядя на Марью, положил перед ней. Она забрала покупку, и мы вышли на улицу.

— Если вы так хорошо поработали, то почему выбрали негодную тетрадь? — спросила Марья. — Обложка с пятном и уголок загнулся.

— Зато корешок крепкий, — сказал я. — Своим целям она послужит, на листы не распадется.

— Интересно, а вы все вот так раскладываете по пользе? — спросила она, снова глянув на меня искоса.

— Стараюсь, — просто ответил я. — Память врет, люди врут. Бумага тоже начинает врать, если скомкана кучей.

— Получается, что вы и меня вот так… уже раскладывали? — прищурилась Мария.

— Вас — нет, но ваши слова — да, — не стал спорить я.

— Осторожнее с моими словами, — тихо сказала она. И усмехнулась. По-взрослому, с горечью. — Мои слова не всегда только мои.

— Поэтому я и не прошу ничего лишнего, — проговорил я.

Марья остановилась и долго смотрела на меня. В глазах читалась сложная смесь эмоций от недоверия до благодарности.

— Паааааберегись! — зычно закричал лихач-извозчик. Девушка вздрогнула, быстро повернулась и почти бегом направилась к дому доктора, прижимая к груди пачку бумаги.

Я огляделся. Разговаривали мы как раз на Ильинке. На этой же улице находилась и лавка Ведерникова. Но не только. Рекламное объявление в газете сообщило мне, что где-то здесь же квартирует тот, кто оказывает услуги починки вещей. Раз уж так случилось, что Егор Савельич выдал мне гонорар деньгами, нечего откладывать починку одежды в долгий ящик. Так что я быстро зашагал в сторону пристани. На новый сюртук моего гонорара явно не хватит, но вот залатать прорехи и подшить удобный карман для бумаг — вполне.

Лавку этого Стукова из газеты я нашел не сразу. Вывески там никакой не было, чтобы найти вход, пришлось даже спрашивать окрестных торговцев и прохожих. Оказалось, что нужно зайти зайти в подворотню, а мастерская располагается в полуподвале дома.

Впечатление эта лавка производила тягостное, сюда явно приходили не от хорошей жизни. Вдоль всех стен набиты грубые деревянные полки. На которых плотными стопками сложены старые тряпки, надколотые миски, негодная домашняя утварь и прочий хлам. Сам же хозяин помещения размещался близ полуподвального окна и что-то шил, вооружившись иглой с ниткой и очками.

— Ну и видок у вас барин, — оглядев меня с головы до ног сказал старьевщик. — Словно сапоги от одного человека, а сюртук от другого.

— Вот и я думаю, что этих двоих давно пора познакомить, — усмехнулся я. — В газете написано, что вы штопаете вещи. Сможете залатать?

— Залатать? — засмеялся старьевщик. — Этот сюртук уже проще выбросить, чем залатать!

— Было бы проще, пошел бы к Миллеру, — пожал плечами я.

— К Миллеру! — фыркнул он. — Миллер этот твой только щеки надувать и умеет! И цены! Думает, раз один костюм из английского сукна сшил, так уже модный портной! Снимай свой сюртук, посмотрим, что можно сделать. Деньги-то у тебя есть?

— Есть, но немного, — сказал я. — Мне бы отвороты в порядок привести. И вот этот шов прихватить разошедшийся. А еще мне нужен внутренний карман. Чтобы вот эта папка вмещалась…

— Тээээкс, задачка, значит, у нас… — старьевщик почесал я затылке, взлохматив свои жесткие соломенные волосы. И взялся за иглу. — Латать на манжетах уже нечего, там сама ткань негодная. Так что я вот так полоской ткани перекрою. Распорол недавно старый барский жилет, немного годной ткани осталось. Будут у тебя отвороты как у барина. А карман этот… Чтобы бумаги носить — это портфель нужен, а не карман. Да ладно-ладно тебе, не надо на меня зыркать вот эдак. Понимаю, что от хорошей жизни ко мне не приходят. А грязный-то какой… Погодь, я щеткой еще пройдусь!

Он болтал все время, пока споро махал иголкой. Работал он быстро и ловко. Неродные отвороты на рукавах смотрелись неплохо. Понятно, что мой сюртук новым они не сделали, но вид стал посвежее. Нитки не лохматились, шов на плече больше не расползался. Понятно, что мера была временной. И что жизни у этой вещи осталось не так уж и много. Но теперь вид был точно опрятнее.