Благотворительница (СИ) - Шнейдер Наталья "Емелюшка" - Страница 26

— Что еще нам необходимо? — прервала мои мысли Белозерова. — Вода. Мыло. Свечи? Ветоши мы, слава богу, привезли достаточно.

— О да, — подхватила Арсеньева. — Ветоши мы привезли, дрова записали. Вода, мыло и свечи. Дальше речь зайдет о простынях — многие, насколько я успела увидеть, больше похожи на решето, чем на нормальную постель. Солому в тюфяках надо заменить, особенно там, где она испачкана. — С каждым словом яда в ее голосе становилось все больше. — Сейчас мы усердно составим список, потом так же усердно все купим, и Приказу останется только поблагодарить нас за милосердие и больше не давать ни копейки. Ах да — еще отчитаться в Петербург, что благодаря его усилиям дети приюта ни в чем не нуждаются.

Анфиса Петровна опустила голову, будто это лично она должна была обеспечить приют всем необходимым.

— Елизавета Михайловна…

— Я не о вас, — чуть мягче сказала Арсеньева. — И не о детях.

— Но мы не можем оставить детей без воды, только чтобы не радовать Приказ, — заметила Покровская.

— Не можем, — согласилась Арсеньева. — Но и кормить бездонную дыру собственными кошельками тоже не можем. Вы, матушка, возможно, и близки к святости…

Покровская протестующе качнула головой, но Арсеньева не остановилась.

— Мы же здесь все женщины земные и знаем, что сегодня все растрогались, завтра устали, послезавтра нужно новую молотилку в имение покупать, а через месяц муж спросит, куда уходят деньги.

Смотрела она при этом почему-то на меня. Видимо, предполагалось, что я устану первой.

— Вчетвером на постоянной основе мы действительно приют не вытянем, — кивнула я. — Но чтобы понимать масштаб катастрофы, давайте все же посмотрим, чего и сколько требуется приюту постоянно, а что можно будет закрыть разовым сбором пожертвований.

— Как я уже говорила, на милосердие собирают охотно, но толку от этого никакого, не в обиду вашему супругу, Анна Викторовна.

Я пожала плечами.

— Правду лучше принимать к сведению, а не в обиду. Полагаю, и Андрей Кириллович считает так же — иначе ему пришлось бы заводить отдельный сарай для хранения обид, и тот бы давно уже переполнился.

— А толку нет, потому что деньги, поданные на сирот, или на богадельню, или на больницу, попав в кассу Приказа, перестают быть деньгами сирот, старух или больных и становятся капиталом. Капитал же у нас, как известно, любит рост, проценты и бережное обращение. Сироты, старухи и больные таких нежностей не требуют: так перебьются.

Возразить было нечего, и это бесило куда сильнее острого словца Елизаветы Михайловны. Менялись люди, гербы и кое-где даже языки, но деньги, попав в общую кассу, очень быстро растворялись в возможно правильных и разумных тратах — но правильных с точки зрения того, кто этой кассой распоряжался. Вроде того как бабушка дает деньги, чтобы родители купили ребенку конфет, а они вместо этого покупают деду новые носки. Нужно? Скорее всего. Разумно? Безусловно. Но внук остался без конфет, а бабушка — без уверенности, что ее деньги потрачены по назначению.

— Значит, нужно придумать, как собирать деньги так, чтобы они доходили до сирот, не проходя через Приказ.

— И как же вы собираетесь это устроить?

— Пока не знаю. Для того, чтобы что-то устраивать, нужно сперва понять — а что, собственно, необходимо и сколько. Так что мы возвращаемся к бюджету.

— Осторожнее, Анна Викторовна, — фыркнула Арсеньева. — Вы, кажется, слишком много разговариваете с мужем, так что у вас «посчитать, сколько чего надобно» превращается в «бюджет». Еще немного — и вы начнете говорить «по ведомству» и «во исполнение», а там уже и до собственного стола в канцелярии недалеко.

— Это у меня врожденное. Просто Андрей Кириллович создал для канцелярской болезни благоприятную среду.

Белозерова прыснула в кулак. Евдокия Степановна укоризненно посмотрела на нас обеих, но уголки губ у нее дрогнули.

— Называйте как хотите, — продолжила я уже серьезнее. — Бюджет, роспись, счет, амбарная книга для милосердия. Суть одна: пока мы не знаем, сколько приюту нужно постоянно, а что можно закрыть разовым сбором, мы будем всякий раз бросаться к кошелькам, как к ведру при пожаре. А пожар, дамы, не будучи потушен до конца, имеет скверную привычку возвращаться.

— Значит, считаем, — сказала Белозерова, раскрывая записную книжку.

— Считаем, — кивнула я. — А потом я спрошу у мужа, как сделать так, чтобы наши подсчеты не стали преступным самоуправством, а деньги — не растворились в Приказе.

— Вот теперь снова слышно губернаторский дом, — пробормотала Арсеньева.

— Ничего, — сказала я. — Для равновесия мы будем считать по-женски: сколько воды, сколько дров, сколько рубах, сколько рук и сколько терпения. Последнее, подозреваю, окажется самым дорогим.

Так оно и вышло.

Воду можно было купить. Дрова — заказать. Рубахи — вытрясти из сундуков, сшить, перешить или выпросить у сердобольных дам. Даже руки, при достаточной настойчивости, находились: у одной — девка, у другой — кучер, у третьей — мальчишка на побегушках.

А вот терпение не продавалось ни ведрами, ни саженями, ни аршинами. Его нельзя было внести в амбарную книгу Покровской, принять по расписке или сложить в поленницу у стены. Между тем требовалось оно всем сразу чтобы методично вспоминать и так же методично записывать все необходимое, не пропуская мелочей.

Мы начали с еды, дров и воды, потому что человек не может жить без пищи, питья и тепла. Потом выяснилось, что человек также не может жить без ведер и корыт взамен рассохшихся, не треснутых горшков, корыт, свечей, мыла, ниток, сухих простыней, целых печных труб и хотя бы одного взрослого, который не падает от усталости к полудню.

В конце концов перед нами легли два списка. Первый — длинный. Второй — неприличный.

В первом значилось все, без чего приют не может существовать хотя бы относительно — очень относительно — нормально.

Второй — сколько было истрачено за день и, по прогнозам, будет потрачено до конца недели. И очень оптимистичный прогноз на месяц, предполагающий, что новых больных не появится, а имеющиеся в тот же срок выздоровеют.

Первый список покрывался благотворительницами в режиме «срочно ставим заплату вот сюда» — то, что мне показывала Белозерова перед тем как мы с ней поехали вперед. Второй…

Второй можно было сразу увеличивать на четверть, потому что болезнь не умеет читать сметы и не проявит добрую волю, дабы не выйти за отведенные ей пределы.

А не эта болезнь — так что-нибудь еще. Это как с ремонтом: первоначальную смету рекомендуется смело умножать на два, а потом накидывать еще четверть на непредвиденные расходы.

Но по крайней мере становилось очевидно: благотворительных заплат на приют больше не хватит. Однако что с этим делать я пока не представляла.

— Я не уверена, что нам нужно покупать дрова из уже собранных денег, — медленно произнесла я.

— Анна Викторовна, не понимаю вас, — сказала Покровская. — Вроде бы мы все решили.

— Мы решили это до того, как увидели полную картину. — Я покачала головой. — Впрочем, боюсь, она и сейчас неполная. Анфиса Петровна, не могли бы вы показать учетные книги приюта?

— Не смею, милостивая государыня. У меня нет разрешения показывать внутренние дела приюта каждому, кто заинтересуется.

— Вот так, Анна Викторовна, — хмыкнула Арсеньева. — Пока вы достаете кошелек, вы благодетельница. Как только просите показать, куда проваливаются деньги, — уже праздная любопытствующая особа. Однако не соблаговолите ли объяснить нам, почему вы вдруг надумали оставить детей без дров?

— Потому что сегодня второй день Великого поста, — улыбнулась я. — И я подумала, что, возможно, окажется очень уместным, если матушка Евдокия навестит купца Сиволапова и напомнит ему, что было бы весьма богоугодно и душеполезно пожертвовать приюту две сажени дров. А если он вдруг пожелает прибавить третью ради душевной пользы, мы, разумеется, не будем препятствовать его спасению.