Благотворительница (СИ) - Шнейдер Наталья "Емелюшка" - Страница 20

— Ты уже говоришь не о приюте, — прищурился Андрей.

— Я говорю о том, чем приют связан с городом. Прачка вынесет белье. Водовоз привезет воду. Девка сбегает за продуктами. Дядька вынесет ведра. Каждый из них потом пойдет дальше — в другой двор, к другой бочке, к другой кухне.

— Связан — не значит опасен.

— Если болезнь выходит из человека с рвотой и поносом, то миазмы, тлетворная материя, вирус — как ни называй — не остается только вокруг больных, а переносится на все, что потом стирают, выливают, моют и берут руками.

Андрей шагнул к плану Светлоярска.

— Главная чаша водоразбора. Городские чаши. — Он смотрел на план, как будто хотел выучить его наизусть. — Потом водовозы. Потом дворы. — Он покачал головой и развернулся ко мне. — Интересное расширение миазматической теории. И слишком длинная цепь предположений. Больные дети, прачка, белье, грязная вода, бочки, город. По такой цепи можно доказать что угодно, особенно если начать с испуга.

— А я и не собираюсь пугать тебя грязным бельем. — Я встала с кресла и шагнула ближе к нему. — Его стирать нужно. Грязную бочку водовоза — чистить. Как и чаши водоразбора, и трубы. Водопровод, который сделал твой предшественник, отличная штука, но и его нужно содержать в чистоте.

— Не мой предшественник, — поправил меня Андрей. — Водопровод провел на собственные деньги младший полицмейстер Гришин. Мой предшественник присвоил себе чужую заслугу. Но мы сейчас не об этом. Ты говоришь как дама, увидевшая несчастье и уже готовая спасать весь город. А мне нужны факты, а не поводы для волнений.

Значит, меня повысили от истерички до дамы с приступом благотворительного спасательства.

— Хорошо. Вот тебе факты.

Я тоже обернулась к плану, как будто собиралась рисовать там стрелки «первая колонна марширует», «вторая колонна марширует»…

— Прачка приюта знакома с нашей кухонной девкой. У той мать в богадельне, которую приютская прачка тоже обстирывает. — пока я отпаивала детей хватило времени для разговоров и расспросов. — Две недели назад почти вся наша дворня только и успевала, что поворачиваться к поганому ведру то задом, то передом. Что происходит в приюте сейчас, наверняка доложил Колычев. В богадельне я не была, и, по словам прачки, там не свалилась разом треть, как в приюте, но старики болеют. И за эти две недели трое отошли в мир иной. Не факт, что все от заразы — просто ослабленному человеку много не надо.

Андрей зачем-то взял указку, лежавшую у карты. Положил на место. Чересчур аккуратно положил.

— Богадельня. Приют. Наш дом. Одинаковые признаки.

Я кивнула.

— Тебе следовало сказать об этом сразу.

Ага, прямо за столом и начать: ваше превосходительство, у меня есть готовая схема распространения кишечного поветрия через бабу с бельем. Впрочем, только ли с бельем?

— Больные дети в приюте — факт. Что зараза туда занесена — факт. Что белье, нечистоты и вода после стирки больных считаются опасными — не моя выдумка. Это известные холерные меры: не смешивать грязное белье и нечистоты больных с прочими.

— В приюте не холера.

— Не обязательно нужна холера, чтобы убить маленького ребенка, и не только в приюте.

Андрей стиснул зубы. Я мысленно отвесила себе подзатыльник. Молодец, Анна Викторовна. Сколько раз ты еще прицельно пнешь его каблуком в свежую рану?

— Если же говорить о гипотезах и цепях… Как ты понимаешь, болезнь не может ограничиться нашим домом, богадельней и приютом. Завтра водовоз заедет в чей-то двор. Поставит ведро на землю, куда недавно сливали воду после стирки белья больных. Потом макнет это ведро в бочку. Потом поедет с этой бочкой во двор к Корсакову. Или во двор к Строганову — у него маленькая дочь, если ты помнишь. А после окунет это ведро в чашу водоразбора.

— Ты предлагаешь мне приставить к каждому водовозу квартального надзирателя?

Кажется, вопрос о квартальных надзирателях был для нас обоих спасением: он возвращал разговор от мертвых детей к устройству города.

— Нет. Я предлагаю сделать город чище. Воду для приюта, богадельни, училищ и казенных заведений кипятить. Бочки для воды — и в заведениях, и у водовозов — промыть как следует и ошпарить. Водовозам сколотить крышки для своих бочек и держать их закрытыми. Запретить водовозам ставить на землю свои ведра и запретить черпать из их бочки ведрами покупателей. Белье больных стирать отдельно. Грязную воду после стирки белья больных не выплескивать на улицы или в реку.

Андрей снова надолго замолчал. Потом шагнул к книжному шкафу и безошибочно вынул из него тонкую книгу в зеленом переплете. Раскрыл так, будто уже знал, что искать.

— «Составленное по сему способу курение действует к уничтожению заразительных испарений или миазмов в воздухе…» — прочитал он, едва заметно выделив голосом слово «миазмы». Мол, вот есть же почтенная теория, Анна Викторовна, не надо протаскивать новую ересь про зараженную воду. — «…и предохранению вещей от заразы».

Вещей от заразы. Оказывается, все уже было. И не надо объяснять про бактерии, вирусы, фекально-оральный путь, за что меня здесь в лучшем случае сочли бы нервной фантазеркой. Но «предохранение вещей от заразы» уже существовало на бумаге, в зеленом переплете, на полке губернаторского кабинета. А бумага во всех мирах иногда значила больше здравого смысла.

Андрей сообщил состав «курения»: соль, селитра, плеснуть серной кислотой, чтобы начали выделяться желто-зеленые пары.

Газообразного хлора, нитрозилхлорида и прочей едкой гадости. Но простерилизует, спору нет.

Андрей продолжал читать. На словах «поставить в ногах близ постели страждущего холерою» у меня дернулся глаз. Близ постели. Конечно. Давайте еще ребенку под нос поставим, чтобы наверняка не ушел от прогресса живым.

Андрей перевернул страницу.

— «Сие курение совершенно очищает воздух и вещи от заразы». — Он повернулся ко мне. — Бочки водовозов. Если велеть сделать немедля, к утру, когда они начнут работать, очистятся.

И мы получим хорошо простерилизованную органическую слизь с соединениями хлора.

— От миазмов, но не от грязи. Хлорное курение не выскоблит слизь со стенок и не вымоет осадок со дна. Бочки все равно придется мыть и ошпаривать. Иначе мы получим бочку, в которой грязь благочестиво окурили, а потом повезли людям питье. — сказала я.

«Бочка, в которой грязь благочестиво окурили», Андрею явно не понравилась. Как инженер он, кажется, не верил в чудеса, даже если чудо рекомендовалось профессором.

— Потом снова ополоснуть, — добавил он.

И только сейчас до меня дошло. Он уже не спорил, разносится ли зараза и опасны ли бочки. Он думал, как сделать меры исполнимыми. Светлая память тебе, Матвей Яковлевич Мудров, умерший от той же заразы, от которой предостерегал других. Если бы не твоя книга — сумела бы я вытащить губернатора из спора о моих догадках и привести к разговору о мерах?

— Ты способна посидеть молча четверть часа? — спросил Андрей. — Мне нужно написать несколько распоряжений. Но я бы не хотел, чтобы ты решила, будто я забыл о Ширяеве.

Ради распоряжений о чистоте воды я была способна изображать предмет мебели в хорошем состоянии куда больше чем четверть часа.

— Способна, — кивнула я.

— Прекрасно.

Он сел за стол, придвинул к себе чистый лист и открыл чернильницу. Хмыкнул.

— У кого-то благодаря тебе будет нервный вечер и бессонная ночь.

Я сложила руки на коленях и приготовилась молчать с максимальной пользой для общества.

Четверть часа затягивалась. К счастью, я очень давно не страдала от безделья — научилась им наслаждаться. Особенно удобно, что у тебя всегда есть отличный собеседник — ты сам, а темы для «беседы» найдутся. Например: если уж я влезла в дела приюта, придется разбираться с ними и дальше, а четыре женщины не смогут бесконечно подменять собой государственное финансирование. Рано или поздно кто-то устанет, кто-то надорвется, у кого-то появятся личные проблемы, на фоне которых не до чужих детей, у кого-то муж влезет в долги, и так далее, и тому подобное. Да и вообще нормально, когда жизнь делает новый виток, полностью перекраивая весь уклад и оставляя в прошлом какие-то дела и даже какие-то обязательства.