Благотворительница (СИ) - Шнейдер Наталья "Емелюшка" - Страница 19

— Как справедливо вы говорите, Андрей Кириллович, — сказала я. — Хороший поставщик тем и ценен, что при ясном задании способен дать предсказуемый результат.

Его взгляд стал еще на полградуса холоднее. Кажется, попытка выглядеть примерной супругой опять вышла слишком старательной.

— Вы остались недовольны? — заинтересованно обернулся ко мне Вранов.

Андрей, кажется, собрался прожечь во мне дыру взглядом.

— Мне показалось, что на качестве последнего заказа отразилась спешка, — сказала я. — Возможно, показалось. Я не специалист в типографском деле.

— Дамам, конечно, виднее, что изящно, — произнес Вранов с той мягкой снисходительностью, от которой у меня немедленно зачесался язык. — Но ремесло есть ремесло, и не всегда оно должно радовать глаз. Военному, например, тоже не всякий красивый маневр годится на поле. Иногда надежный исполнитель ценнее блестящей задумки.

Прекрасно. Генерал только что объяснил мне, что женщине положено отличать красивое от некрасивого, но не задавать мастеру вопросов о цене, сроках и качестве. Хорошо, что чай мы уже выпили — не было соблазна утопить в нем генерала.

— Именно поэтому, — ровно сказал Андрей, — всякая блестящая задумка требует ясного задания и разумного срока.

И этот туда же. Ну что ж. Если даме не следует разбираться в ремесле, сроках и деловых отношениях, с нее и спрос невелик. Можно быть недостаточно тонкой. Можно не распознать, что разговор при госте должен идти кружным путем. Можно, наконец, воспользоваться тем самым правом на женскую неуместность, которое мужчины так охотно выдают, когда хотят закрыть женщине рот.

— Андрей Кириллович, прошу простить мою настойчивость, но мне необходимо поговорить с вами сегодня. До того, как вы распорядитесь о завтрашнем дне.

Повисла тишина.

Вранов чуть повернул голову. Смотрел он с любопытством человека, которому вдруг предложили подглядеть, как именно в чужом доме натягивается повод.

Андрей смотрел на меня без выражения.

— Сейчас? — спросил он.

— Да.

Я улыбнулась — как могла мягко. Получилось наверняка так себе.

— Понимаю, что время неудобное. Но вопрос касается приюта, распоряжений по нему и людей, которых придется завтра с утра занять делом. Если отложить до утра, мы потеряем ночь. И, возможно, то, что можно было решить парой-тройкой распоряжений, потом придется разбирать месяцами.

Хотел, чтобы жене было не все равно, что происходит в городе, — получай и не жалуйся.

— У нас гость, Анна Викторовна.

Я повернулась к Вранову.

— Николай Алексеевич, простите великодушно. Как дама, не сведущая в деловых тонкостях, я, должно быть, плохо выбираю время. Но, боюсь, если я сейчас изображу должную светскую терпеливость, завтра это выйдет боком не мне одной. В сиротском доме вспышка кишечного поветрия. Есть основания опасаться распространения через воду.

Генерал подобрал отвисшую челюсть.

— Светлоярские дамы, как я посмотрю, отличаются необыкновенной решимостью в предметах, к которым большая часть их пола не проявляет ни малейшей склонности.

То есть все мы здесь прибабахнутые. Спасибо, ваше превосходительство, мы стараемся.

Андрей поднялся.

— Николай Алексеевич, прошу меня извинить. — Добавил куда суше, уже мне: — В кабинет.

Я думала, что мы останемся в приемной — там, куда к губернатору приходили с деловыми разговорами или с прошениями, когда он работал из дома, а не в присутствии. Но мы прошли ее, и Андрей распахнул передо мной дверь кабинета.

Святая святых, в которой прежней Анне бывать не доводилось.

Наверное, стоило гордиться оказанной мне честью: меня не низвели до положения просителя или докладчика, оставив в приемной. С другой стороны, это означало, что разговор будет долгим и, возможно, неприятным, причем муж хочет, чтобы нас не прерывали. Внутри что-то съежилось, но я лишь чуть склонила голову — обычная благодарность мужчине за то, что придержал дверь, — и вошла внутрь. Остановилась, оглядываясь и дожидаясь, пока мне предложат сесть. А не предложат — сама сяду, в конце концов, не на ковер к ректору меня вызвали.

Кабинет оказался копией хозяина. Такой же породистый и такой же сдержанный. Дорогой стол темного дерева с затянутой зеленым сукном столешницей. На столе бумаги — много, но разобранные на идеальные стопки: входящие, в работе, подписанные и готовые к отправке. Рядом — чернильница, песочница, нож для писем, несколько перьев, аккуратно очиненные карандаши и линейка.

Кресло с обтянутыми кожей подлокотниками у окна. Один выглядел чуть более потертым — будто сидевший в нем привык облокачиваться направо, читая или размышляя.

Книжные полки: пятнадцать томов свода законов Российской империи, инженерные руководства, многие — на немецком и английском. Подшивки газет и журналов.

Карта губернии на стене, рядом, поменьше — план Светлоярска. Я нашла взглядом Сенную площадь, где находилась главная чаша водоразбора. Отсюда по трубам вода расходилась в другие чаши.

Все на месте. Все для дела. Ничего личного — ни забытого письма, ни засушенного цветка. Впрочем, Андрей вряд ли был из тех, кто хранит между страницами томика стихов засушенный цветок от возлюбленной.

Скорее он сам высушит кого угодно канцелярским слогом.

Степан — телепат он, что ли? — внес в кабинет канделябр на шесть свечей, поставил у стола. Андрей указал мне на кресло у окна. Сам садиться не стал, замер посреди комнаты.

— Сегодня днем у меня был Ширяев. Он недоволен, — сказал он.

Я прикусила язык, чтобы не спросить, во сколько дворов Ширяев развозит воду и как часто моет бочку. Впрочем, я понимала Андрея. Это для меня риск эпидемии кишечного вируса, одного из тех, что в совокупности даже в двадцать первом веке убивают по полмиллиона детей за год, висел над городом дамокловым мечом. Для губернатора был важен оскорбленный купец, которого сперва заставили работать за три четверти обычной цены, а потом публично продемонстрировали, что продукцию конкурентки в губернаторском доме принимают благосклонно. Приглашения прочли и забыли. Карне де баль от Лерхен висели на запястьях доброй трети дам на этом балу.

Да, я не подумала об этом, принимая подарок — как не подумал и Андрей, иначе вмешался бы сразу же. И это «не подумал» сейчас должно было мне аукнуться.

Но как же не вовремя!

— Андрей, я не буду уходить от разговора о Ширяеве и выслушаю все, что ты захочешь мне высказать. Однако с ним до утра не случится ничего нового. Тем более ничего не случится за полчаса, которые я прошу тебя уделить разговору о приюте и болезни.

Андрей помолчал секунду. Другую. За окном гулко бахнулась оземь сосулька. Я подпрыгнула. Андрей не шевельнулся.

— Ширяев действительно не исчезнет до утра. — Он перевел на меня ледяной взгляд. — Как не исчезнет и тот факт, что за один день ты успела дать повод для жалобы купцу, для недоумения гостю и для беспокойства двум учреждениям.

Вообще-то повод для жалобы купцу я дала позавчера, а не сегодня, но, пожалуй, не стоило спорить о деталях. По крайней мере этого дела.

— Чего ты еще хочешь сверх того, что уже получила?

«Получила». Как мило. Будто я выпросила себе бриллиантовое колье, а не право выносить детские горшки под присмотром врачебной управы.

— Для себя — ничего. Для приюта — признания, что он не висит сферическим в вакууме.

Андрей завис так явно, что мне захотелось помахать ладонью у него перед глазами.

— Что именно, — медленно спросил он, — по-твоему, делает в вакууме сиротский приют? И почему сферический?

М-да, сколько раз я напоминала себе что стоит следить за речью, и все равно то и дело прокалываюсь.

— Я имела в виду— отдельно от всего остального, — сказала я. — Как будто к нему ничего не приходит и от него ничего не уходит.

— Поясни.

— Извне приходят люди, продукты и вода. Наружу выходят нечистоты. Белье, которое стирают в воде, и она потом стекает на снег и дальше — в подземные воды, в Волгу. Волга пока подо льдом. Но есть водопровод, в который может попасть зараза. И есть водовозы с их бочками, которые, как я подозреваю, моют реже, чем церковные колокола.