Последний император. Книга 1 (СИ) - Черный Максим - Страница 21

Из Самары поезд двинулся дальше, пересекая необъятные заволжские степи, которые в это время года выглядели особенно пустынно и сурово. Деревни попадались всё реже, станции становились всё меньше, и теперь поезд останавливался не ради инспекций, а исключительно по технической необходимости: заправиться водой, сменить паровоз, дать отдых бригаде. И в эти часы вынужденного безделья Кирилл, вместо того чтобы отдыхать, работал ещё более интенсивно. Он доставал из ящика стола те самые листы, которые исписал ещё в Ливадии, и дополнял их новыми заметками, уже не на французском, а на русском, он быстро переучился писать кириллицей, и почерк его, хоть и оставался непривычно твёрдым и размашистым, уже вполне походил на почерк человека, родившегося в этом веке. Он набрасывал схемы будущего Транссиба с учётом того, что видел в пути: расположение угольных месторождений, точки пересечения с водными путями, участки, где дорогу следовало бы проложить севернее, дальше от границы, в менее уязвимых местах. Он прикидывал, где можно будет разместить новые заводы по производству рельсов, чтобы не везти их через всю страну с уже перегруженных уральских предприятий, а выплавлять прямо на месте, используя местные руды. Он намечал контуры будущей военной академии, не просто учебного заведения, а целого научно-промышленного кластера, который, расположенный в глубине Урала, станет кузницей артиллерийских кадров, инженеров-оружейников и штабных стратегов нового типа.

Именно Урал был его главной целью в этой поездке и не столько из-за заводов, которые он собирался осмотреть, сколько из-за того, что здесь, среди суровых, покрытых хвойным лесом гор, он рассчитывал найти тех самых людей, о которых говорил Витте: не столичных карьеристов, а людей дела, умеющих строить, плавить металл и прокладывать дороги там, где их никогда не было. Он знал из истории, что уральские горные инженеры это особая порода, сложившаяся за два столетия горнозаводской цивилизации, воспитанная на строгих традициях демидовских и строгановских заводов, привыкшая к тяжёлой работе и скупости на слова. И он надеялся, что именно здесь он найдёт тех, кто станет костяком его будущей команды, не только в военном строительстве, но и во всей промышленной реформе.

Уфа встретила его первым снегом: мелким, сухим, покалывающим лицо тысячами крошечных ледяных иголок. Город был меньше Самары, но имел стратегическое значение как ворота к южному Уралу и как центр обширного земледельческого и горнопромышленного района. Но Кирилл не стал задерживаться в губернском центре. Он приказал подать экипажи и отправился вверх по течению Белой, туда, где в нескольких десятках вёрст от города, на фоне тёмных, заросших пихтой гор, высились корпуса старых железоделательных заводов, заложенных ещё в прошлом веке и с тех пор почти не перестраивавшихся. Ему нужно было увидеть их собственными глазами, не для того, чтобы наказать хозяев за отсталость, а для того, чтобы понять, с чего начинать.

На заводе его, разумеется, не ждали. Управляющий это высокий, сутулый, с лицом, изрезанным морщинами, как старая корабельная обшивка, выбежал навстречу, запыхавшись и на ходу застёгивая сюртук. Он явно не знал, как себя вести, падать на колени перед царём, который выглядит как молодой инженер и смотрит на всё с прищуром оценщика, было бы нелепо, а сохранять достоинство было страшно. Кирилл избавил его от мук выбора, попросту кивнув и сказав: «Показывайте. Всё как есть. Без прикрас».

И управляющий, справившись с волнением, повёл его по цехам. Это было то самое зрелище, которого Кирилл ожидал и которого он, тем не менее, не мог видеть без внутреннего содрогания. Завод работал на оборудовании, большая часть которого была установлена ещё до Крымской войны: домны с ручной засыпкой шихты, воздуходувки, вращаемые водяными колёсами, молоты, от ударов которых содрогался весь корпус, и повсюду люди, люди, люди, работающие в чёрной пыли, при свете масляных ламп, с лицами, на которых читалась та особая, тупая усталость, которая бывает только у тех, кто вкалывает с рассвета до заката без малейшей надежды на перемены. Он прошёл по всем цехам, останавливаясь возле каждого агрегата, задавая вопросы: какие объёмы выпуска, сколько топлива уходит, откуда берут руду, как доставляют готовое железо до станции, и управляющий отвечал, удивляясь тому, что государь разбирается в металлургии лучше иного инженера.

Кирилл не сердился. Он понимал, что эти заводы не вина их владельцев, а следствие десятилетий таможенной политики и отсутствия стимулов к модернизации. Но он и не собирался мириться. Где-то в его голове уже складывалась карта будущих преобразований: здесь, на Урале, должны быть построены новые печи: мартеновские, бессемеровские, работающие на каменном угле, а не на древесном. Здесь должны быть проложены рельсовые пути к ближайшим станциям, чтобы не возить продукцию гужевым транспортом. Здесь должны быть открыты школы для рабочих, потому что даже самый совершенный станок всего лишь груда мёртвого железа, если на нём работает безграмотный оператор. И здесь же, где-то в этих горах, среди лесов и невысоких, но крутых хребтов, он найдёт место для того самого военного городка-академии, который станет центром подготовки командного состава для будущей армии.

Он не стал объявлять об этом вслух. Он вообще редко объявлял о своих замыслах до того, как они обретали конкретную форму. Но, вернувшись в поезд и разложив на столе крупномасштабную карту Урала, он начал методично, одну за другой, отмечать точки. Здесь — уголь. Здесь — железная руда. Здесь — река, которая может давать энергию для будущей электростанции. А вот здесь, в этом урочище, достаточно удалённом и от западных границ, и от крупных городов, но при этом связанном с железной дорогой, — здесь будет стоять то самое здание, о котором он говорил Витте. Громадное, светлое, с лабораториями и полигонами, с аудиториями, в которых станут учиться будущие генералы новой формации, не знающие догматизма и муштры, но знающие математику, баллистику, логистику и умеющие думать на десять ходов вперёд.

Он сидел над картой до глубокой ночи, пока за окнами не сгустилась полная, непроглядная тьма, в которой лишь изредка мелькали огоньки сторожевых будок. Поезд стоял на какой-то маленькой станции где-то между Уфой и Златоустом, и вокруг была абсолютная, ничем не нарушаемая тишина, та самая, которая бывает только в глубине континента, вдали от морей и больших городов, и которая кажется не отсутствием звука, а его противоположностью, каким-то густым, осязаемым покоем, наваливающимся на плечи, как ватное одеяло. В этой тишине Кирилл, наконец, отложил карандаш, потёр уставшие глаза и позволил себе на несколько минут расслабиться.

Он думал о том, что уже сделал, и о том, что ещё предстоит. О том, что он заложил фундамент для перестройки армии и флота, но ещё не провёл аудит военно-морских сил. О том, что он начал движение по пути индустриализации, но ещё не касался аграрного вопроса, а без него все его заводы и дороги повиснут в воздухе, потому что четыре пятых населения империи живут с земли и будут жить с неё ещё много десятилетий. О том, что он избежал пока столкновения с Японией, но столкновение это, если верить его знанию будущего, неизбежно, и нужно готовить не только флот на Тихом океане, но и сухопутную инфраструктуру, способную перебросить войска на Дальний Восток не за полгода, а за несколько недель. О том, что он ещё не касался образования, а без него любой технический прогресс обречён оставаться импортным, чужим, не пускающим корней в национальную почву.

Все эти мысли роились в его голове, переплетаясь с образами сегодняшнего дня: закопчённое лицо управляющего заводом, сгорбленные спины грузчиков на самарской пристани, дымки над трубами цехов, холодный ветер, срывающий пену с волжской воды, и тихое, монотонное постукивание колёс, которое стало уже привычным фоном его новой жизни. Он сложил карту, запер её в ящик и подошёл к окну. Снаружи ничего не было видно, только чернота, пронизанная редкими искрами, вылетавшими из трубы паровоза, и эта чернота казалась ему символом того, что ждёт впереди. Будущее было тёмным, неразличимым, непредсказуемым, несмотря на всё его знание истории, потому что история уже менялась, прямо сейчас, здесь, в этом поезде, с каждым его решением, с каждым подписанным указом, с каждым словом, сказанным простому грузчику. И это меняющееся будущее нужно было не предсказывать, а строить.